2.3.4. Унификация перфектной конструкции и оппозиция перфект/результатив: ареал «перфекта европейского побережья», армянские языки

Особый путь развития систем с выбором вспомогательного глагола зафиксирован в тех языках, где, в то же время, у этих форм сохраняется собственно перфектная семантика. Это языки Европы, не образующие единого ареала; напротив, они принадлежат нескольким несмыкающимся географическим областям, расположенным вдоль побережья континента (в отличие от вышеописанного среднеевропейского ареала, где происходит переход перфекта в перфектив/простое прошедшее). Р. Тирофф [1997: 20], [2000: 285—286] предложил для обозначения данной изоглоссы термин «перфект европейского побережья» (European maritime perfect). Из языков указанной зоны интересующий нас переход отмечен в английском, норвежском, шведском, испанском, португальском, каталанском языках, а также в южноитальянских диалектах, где перфект сохраняется. Как уже отмечалось, только датский и нидерландский языки сохраняют лексически обусловленное распределение вспомогательных глаголов; однако:

в нидерландском языке аналитический перфект, возможно, имеет некоторые функции, приближающие его к нарративному времени (см. предыдущий пункт);

в датском языке, как будет показано ниже, процесс обобщения глагола 'иметь' в значении показателя перфекта уже налицо (однако не достиг еще завершающей стадии, как в норвежском).

Таким образом, если сохранение в данных зонах перфектной семантики представляет собой прямое продолжение старого состояния, некогда свойственного всей Европе (и, таким образом, может толковаться как ареальное), то изменение системного соотношения между двумя перфектными формами, о котором пойдёт речь в настоящем разделе, произошло в разное

147

время (в романских и германских языках — даже, по-видимому, на разных стадиях семантического развития этого показателя), в территориально разобщённых языках и, следовательно, является типологическим явлением.

Прежде чем предложить объяснение этой корреляции, рассмотрим ситуацию в названных языках подробнее.

Ситуация в романских языках для раннего периода их развития не всегда ясна из-за «сравнительно позднего появления записей нелитературного языка (vulgar scripts)» [Squartini, Bertinetto 2000: 420]. Во всяком случае, разумно предполагать, что употребление «посессивного» перфекта с переходными предельными глаголами и «бытийного» с непереходными было изначально характерно для всех языков, в соответствии с тем употреблением, которое обнаруживается в поздней латыни.

В романских языках — в средне- и южноитальянских говорах, а также в иберийской и румынской зонах — произошло обобщение «посессивного» вспомогательного глагола на все употребления перфекта [Squartini, Bertinetto 2000: 428]. Ситуации в румынском и средне- и южноитальянских говорах носят несколько особый характер: рассмотрим сначала положение дел в иберо-романской зоне.

В романских языках иберийского полуострова — испанском, каталанском, португальском и галисийском — «бытийный» тип перфекта на протяжении средневековой истории этих языков оказывается полностью вытеснен «посессивным». В первых двух языках вспомогательный глагол в перфектной конструкции — это haber, исторически 'иметь', но в современных языках не употребляющийся, кроме как вспомогательный и в экзистенциальных предложениях со значением «имеется» (в этом значении в испанском имеется особая форма 3 л. ед. ч. наст. вр. hay < habet hie 'имеется здесь', — ср. фр. И у а букв, 'он здесь имеет' с тем же значением, — отличная от соответствующей формы вспомогательного глагола ha; в прочих временах и наклонениях формы совпадают: имперф. habia, буд. habra, имперф. конъюнктива hubiese/hubiera и проч.).

В португальском и галисийском между XIII и XVI веками обобщился глагол, восходящий к лат. tenere 'держать', который в иберо-романских языках является основным способом выражения обладания; глагол ser 'быть' уже в XIII

148

веке употреблялся (в период существования единого литературного галисийско-португальского языка) лишь с очень немногими непереходными глаголами: ir 'идти', vir 'приходить', partir 'уходить', morrer 'умирать' [Вольф 1988: 56]. Синонимичная конструкция с глаголом haver, восходящим к habere, тоже существовала в португальском языке («два конкурирующих вспомогательных глагола» ter и haver характерны для галисийско-португальского периода [Вольф 1988: 57], причём в это время haver преобладал, и португальского языка XVI в. [там же: 127]), но в XIX веке была вытеснена перфектом с глаголом ter. Однако в бразильском португальском преобладает форма с haver, что отражает состояние языка до XVI в. — времени начала колонизации Бразилии [там же: 57].

Динамика утраты перфекта с глаголом ser 'быть' в средневековом испанском показана в работе [Aranovich 2003], использующей лексико-семантический (а не синтаксический) подход к проблематике «выбора вспомогательного глагола». Согласно этой статье, в XIV—XV веках распределение показателей перфекта в общем соответствовало сохраняющемуся в таких языках Европы, как итальянский или нидерландский: глагол ser употреблялся с глаголами движения (такими, как llegar 'прибывать') и с глаголами изменения состояния (despertar 'будить'); ранее (в XIII веке) утратили «бытийную» конструкцию глаголы сохранения состояния (quedar 'оставаться', holgar 'отдыхать'). Непереходные предикаты с более чёткой «пациентной» семантикой (иными словами, единственный актант которых сильнее «затронут» — affected — соответствующей ситуацией) сохраняли вспомогательный глагол ser дольше. Процесс унификации вспомогательного глагола происходил параллельно в зависимости от одинаковых семантических факторов в возвратных и невозвратных глаголах (ситуации, при которой все возвратные глаголы образовывали перфект/результатив с глаголом 'быть' — как в итальянском или французском — в средневековом испанском, по-видимому, не было) [ibid.: 16—25]. Класс испанских глаголов, последними утративших вспомогательное ser (XVII в.), близок к классу сохраняющих etre в современном французском (сгесег 'расти', ir 'идти', partir 'уходить', pasar 'проходить', morir 'умирать', пасег 'рождаться').

Во всех названных иберо-романских языках перфект сохраняет своё значение,   отличное  от  значения  простого  прошедшего  времени,   и,  даже

149

утрачивая прототипическое для перфекта значение «текущей релевантности», не проявляет экспансию в сферу употреблений простого (перфективного) прошедшего, а напротив, скорее уступает ему «свою» территорию. Действительно, в португальском, галисийском, испанском Канарских островов и некоторых вариантах испанского в Латинской Америке (в работе [Squartini, Bertinetto 2000] подробно разбираются примеры из мексиканского испанского, но указывается [с. 412—413] на аналогичное распределение также в колумбийском, пуэрториканском и аргентинском вариантах) употребление перфекта фактически ограничено контекстами «продолжающейся ситуации», охватывающей момент речи и интерпретируемой как дуративная и непредельная [Squartini, Bertinetto 2000: 408—413]:

португ. Tenho estudado imenso desde que decidi fazer o exame

'Я занимался очень много с тех пор, как решил сдавать этот экзамен'

мексик. исп. Eso ya lo hemos discutido muchas veces 'Это мы уже обсуждали много раз'

В экспериенциальных контекстах, контекстах «свежих новостей» и «текущей релевантности» употребляется только перфективное прошедшее, перфект недопустим:

португ. * Já tens estado em Austrália?

'Бывал ли ты в Австралии?' португ. *Tem chegado o rei!

' [К нам] приехал король!' португ. *Não, já se tem ido embora

'Нет, [он] уже ушёл' мекс.исп. *Ya ha Uegado

'[Он] уже пришёл'

Особое (но содержательно близкое) распределение обнаруживает также еврейско-испанский язык [Malinowski 1984]: здесь обобщился вспомогательный глагол tener, а сама перфектная конструкция встречается преимущественно в вопросительных и (чаще) отрицательных экспериенциальных контекстах:

150

No lo tengo visto hasta agora entre los klientes de mi tante

'До сих пор я его не встречал(а) среди покупателей моей тёти'

Tiene sintido esta palavra?

'Слыхал ли ты когда-нибудь это слово?'

Ранее предполагалось [Harris M. 1982], что эта особенность употребления перфекта в данных языках представляет собой особую стадию грамматикализации, промежуточную между результативом и перфектом. М. Сквартини и П.-М. Бертинетто [2000: 419] показывают, что такая интерпретация проблематична. Во-первых, в португальском языке XVII века отмечены ныне не встречающиеся употребления перфекта для обозначения точечного «события», а не продолжающейся ситуации («состояния» или «деятельности»). Сохраняются некоторые реликтовые (лексикализованные) формулы, например tenho acabado 'я закончил' или tenho dito 'я сказал' в конце выступления [ibid.: 410]. Кроме того, значение «текущей релевантности» в средневековых литературных текстах имел и перфект в итальянском диалекте Сицилии, у которого впоследствии развилось очень близкое распределение [ibid. 431]. (От себя добавим, что варианты испанского в Латинской Америке и еврейско-испанский язык, не учтенные в [Harris M. 1982], сложились тогда, когда в языке-источнике, кастильском испанском, перфект современного типа в общем уже существовал — значение точечной ситуации имелось у него, по крайней мере, в XV, а скорее всего уже и в XIII веке, как указывают авторы по другому поводу [Squartini, Bertinetto 2000: 432]). Во-вторых, данная ситуация может быть не промежуточным этапом между результативом и перфектом, а отражать «совершенно независимый путь развития, в котором на первый план выходят акциональные значения, или, скорее, особый тип взаимодействия акциональных и аспектуальных значений» [ibid: 419]. Похоже (в цитированной выше работе не делается прямо такого вывода), что перфект в португальском, галисийском и некоторых вариантах латиноамериканского утратил базовое значение «текущей релевантности» и превратился в грамматический показатель с «пустой серединой»; подобный тип развития особенно характерен именно для такого семантически неустойчивого показателя, как перфект. Сквартини и Бертинетто особо подчёркивают, что «ситуация в португальском может быть

151

попросту одним из возможных последствий часто возникающего конфликта между прошедшими временами, конкурирующим в одной и той же (или очень близкой) семантической категории» [ibid.: 420]; в данном случае имеется в виду конкуренция между перфектом и перфективным прошедшим.

Так или иначе, оппозиция «перфект vs. перфективное прошедшее» в этих языках сохраняется. Сохраняется она и в (кастильском) испанском и каталанском [ibid.: 414—417], где семантика перфекта соответствует «прототипической» картине (осложняясь дополнительными обертонами, связанными с временной дистанцией: перфект оказывается предпочтительным в случаях временной локализации ситуации в пределах текущих суток, т. н. «сегодняшнее» значение). Существенно также, что во всех этих языках сохраняется различие и между перфектом и результативом: «везде сохраняется и посессивный результатив, так или иначе формально обособляющийся от перфекта. В испанском, например, в акциональном перфекте используется вспомогательный глагол haber... и неизменяемая форма причастия, а в результативе — глагол tener и согласуемая с объектом форма причастия. Ср., с одной стороны

He escrito la carta

'Я написал (или писал) письмо'

а с другой — результатив

Tengo escrita la carta

'Имею письмо написанным'» [Маслов 1983: 48]

Кроме того, различие между перфектом и результативом достигается при помощи грамматикализации порядка слов, «коррелирующего с утратой согласования у причастия» [Squartini, Bertinetto 2000: 427]:

порт. Tenho uma carta escrita

'У меня написано (написанное) письмо'

Tenho escrito uma carta

'Я написал письмо'

152

Впрочем, согласно работе [Нагге 1991], цитируемой в [Squartini, Bertinetto 2000: 407], в современном испанском языке конструкция tener + причастие уже проявляет признаки более поздних стадий грамматикализации; таким образом, речь идёт о регенерации синонимии двух параллельных конструкций уже на новой (перфектной) стадии. Помимо результативного значения:

Tengo pedido el libro

'У меня заказана эта книга', букв. 'Имею заказанную эту книгу'

некоторые информанты признают грамматичными также контексты с итеративным значением:

Me tiene dicho repetidas veces que no piensa casarse con él

'Она несколько раз говорила мне, что не собирается за него замуж',

экспериенциальные:

Tengo perdida la cartera varias veces 'Я терял бумажник несколько раз'

и даже со значением точечного события:

Tengo oído que mañana no va a haber clase 'Я слышал, что завтра не будет урока'.

Таким образом, перед нами опять картина с конкуренцией двух перфектов. Диахроническая судьба её демонстрирует уже практически предсказуемую картину: в астурийском диалекте испанского (говор Овьедо) конструкция tener+инфинитив приобретает совершенно последовательно все характерные значения перфекта (точечные ситуации с текущей релевантностью, экспериенциальное значение, значение продолжающейся ситуации), в то время как старый перфект haber + инфинитив «стремятся избегать, и он заменяется простым прошедшим» [Squartini, Bertinetto 2000: 429 по материалам Нагге 1991]

153

В средне- и южноитальянских говорах, где сохраняется употребление перфекта и не происходит его смешения с аористом (см. подробнее: Bertinetto, Squartini 2000: 422—426), ситуация со вспомогательным глаголом отличается от литературного (тосканского) итальянского и от говоров северной Италии, где (см. подробнее выше, п. 2.3.3) аналитическая форма, перенявшая формы перфективного прошедшего, сохраняет и распределение между вспомогательными глаголами 'иметь' и 'быть', связанное с переходностью и семантическим классом предиката. Однако на остальной территории Италии аналитический перфект (поскольку постольку он вообще представлен в данных говорах) обнаруживает экспансию esse как универсального вспомогательного глагола [Tuttle 1986]; таким образом, не «посессивный» тип перфекта вытесняется здесь «бытийным», а в точности наоборот. Данный эффект демонстрирует генетическую и ареальную независимость анализируемого соотношения от ситуации в иберо-романской зоне; если внутри этой последней различие 'иметь'/'держать' всё-таки не затрагивает выбора одного из фундаментальных типов аналитического перфекта, то в обсуждаемых диалектах Италии выбор сделан в пользу другого вспомогательного глагола; важен здесь не тип «побеждающего» показателя, а общий принцип унификации.

Отмечен и третий логически возможный тип унификации перфектного показателя, а именно, в некоторых каталанских и итальянских говорах имеет место единая смешанная парадигма вспомогательного глагола с формами, восходящими как к esse, так и к habere (этому способствовало также фонетическое сближение этих глаголов в данной диалектной зоне, в частности словоформ 3 л. ед. ч. è и ha) [Bentley, Eythorsson 1999].

Ситуация в румынском языке носит несколько более специальный характер. Действительно, здесь происходит обобщение одного глагола — 'иметь' — для обозначения аналитического прошедшего, которое уже утратило перфектную семантику (за исключением некоторых остаточных явлений в говорах Олтении, о которых см. ниже, п. 2.4.2); но в аналитическом плюсквамперфекте (не употребительном в литературном языке, но имеющим широкое распространение в говорах) и в предбудущем используется глагол 'быть' [Marin 1985]. Обобщение глагола 'иметь' в перфекте можно связать с

154

ареальным греческим влиянием; но вместе с тем единообразной конструкции во всех родственных перфекту временах не выработалось.

Принципиально схожа с указанной романской ситуацией картина в германских языках.

Английский перфект, согласно [Traugott 1972] и [Carey 1994] (см. также [Bybee et al. 1994: 68]) возникает из дополнительно распределенных результативов (о древнеанглийских результативах также см. в разделе 2.2.3.2): образующегося при помощи вспомогательного глагола Ьео- 'быть' от непереходных глаголов и образующегося при помощи вспомогательного habb-'иметь' от переходных. Результатив со вспомогательным глаголом 'иметь' в раннем древнеанглийском еще отчасти сохраняет посессивное значение, а в раннем среднеанглийском (XII—XIII вв.) становление перфектной семантики знаменуется резким уменьшением числа контекстов с обстоятельствами времени, указывающими на сохранение состояния [Carey 1994: 106—107]. На протяжении старо- и среднеанглийского периода указанное распределение в общем сохраняется, но в период новоанглийского XVI—XVIII вв. осуществляется активная экспансия /шуе-конструкций в область непереходных глаголов, причём классом контекстов, с которого еще в среднеанглийском началось это вытеснение, оказались ирреальные употребления, а именно контрфактический плюсквамперфект (and had I not that tyme comen 'если б я в то время не пришёл') и перфектный инфинитив при модальных глаголах (ye myght have comen 'вы могли бы прийти') [Lipson 1999: 114]. Подробный корпусный анализ данного изменения предложен в работах [Kyto 1994] и [Lipson 1999] (в последней — на примере глаголов соте 'приходить', go 'идти, уходить', fall 'падать' и become 'становиться'). Здесь показано, что процесс обобщения вспомогательного have 'иметь' протекал в XVI—середине XVIII в., причём лексические предпочтения уходящей конструкции со вспомогательным 'быть' в общем соответствовали распределению в обсуждавшихся выше европейских языках: это глаголы движения — arrive 'прибывать', соте 'приходить', изменения    состояния    —    alter    'изменяться',    improve     'улучшаться'   ,

В каузативных употреблениях этих глаголов ('изменять', 'улучшать') используется вспомогательный глагол have — так же точно, как, например, в нидерландском или старояпонском (см. предыдущий раздел).

155

неконтролируемых происшествий — hap(pen) 'случаться', befall 'выдаваться', появления — arise 'возникать', прекращения — decline 'приходить в упадок', die 'умирать', поддержания состояния — Не 'лежать', stay 'оставаться'. Точно так же, как в испанском и, возможно, немецком, этот последний тип обобщил вспомогательный глагол have одним из первых; так же, как и в других разбиравшихся выше языках, дольше всего сохраняли уходящую модель глаголы движения. Кроме того, сосуществовавшие модели с have и be от одних и тех же глаголов обнаруживали семантическое распределение, а именно, контексты типа Не is fallen 'Он упал' имели скорее результативное значение (и сочетались с обстоятельствами точки отсчёта типа now 'сейчас'), а контексты типа Не has fallen — собственно перфектное; таким образом, обсуждаемый процесс совпал с процессом грамматикализации перфекта как особого значения и отделения его от результатива. Данное противопоставление реликтово сохраняется у некоторых глаголов:

The sun is set/has set 'Солнце село'

He is gone to the market

'Он ушёл на рынок (и находится там)'

He has gone to market

'Он (с)ходил на рынок (и вернулся)'

Тем не менее в современном языке подобное противопоставление «уже почти вымерло» [Anderson L. 1982: 232].

Как мы уже видели раньше, в скандинавских языках на ранних стадиях развития перфекта из результатива наблюдалась интенсивная синонимия вспомогательных глаголов. В более поздний период, в древнешведском и древнедатском языках, налицо уже была характерная для Европы ситуация распределения вспомогательных глаголов в перфекте: форма с глаголом «быть» (vara и waerae соответственно) употреблялась «при непереходных глаголах, означающих перемену места или состояния», как в результативном, так и в акциональном (собственно перфектном значении). Впоследствии произошло

156

обобщение вспомогательного глагола. В современном норвежском и шведском языках мы встречаем здесь только глагол 'иметь' в перфектном значении; глагол 'быть' означает уже не перфект, а результатив [Стеблин-Каменский 1953: 230].

В современном норвежском языке [Берков 1983] «формы результатива... образуются сочетанием вспомогательного глагола vaere 'быть' и причастия II спрягаемого глагола... Формы перфекта и плюсквамперфекта образуются с помощью служебного глагола ha 'иметь'. Этот глагол конкурирует с глаголом vaere в формах презенса и претерита субъектного результатива и в формах перфекта и плюсквамперфекта пассива» [с. 198].

«Формальное противопоставление субъектного результатива и перфекта, бывшее, в частности, для глаголов движения нормой до недавнего времени, постепенно утрачивается, особенно в разговорном языке Восточной Норвегии и Трёнделага... Историческое развитие протекало так. Первоначально формы перфекта и результатива непереходных предельных глаголов были омонимичны и образов[ыв]ались с помощью глагола vaere 'быть'. Затем перфект стал образовываться с помощью глагола ha 'иметь', и, таким образом, перфект и субъектный результатив размежевались формально [...] В последние десятилетия, однако, глагол ha постепенно вытесняет глагол vaere в результативе и это опять ведёт к смешению форм перфекта и субъектного результатива, т. е. к омонимии» [там же: 198—199].

Sikringen er røket [там же]

'Предохранитель перегоревши'

Sikringen har røket

'Предохранитель перегоревши/перегорел'

Han har gått hele veien [Стеблин-Каменский 1953: 230]

'Он шёл всю дорогу'

Han er gatt

'Он ушёл'

Таким образом, в норвежском языке параллельно с унификацией вспомогательного глагола в перфекте произошло формальное размежевание перфекта (с глаголом 'иметь') и результатива (с глаголом 'быть'). Эта ситуация

157

совершенно аналогична той, которую видим, например, в испанском языке, где обособился результатив с вспомогательным глаголом tener. Однако в современном норвежском — как и в современном испанском — эта оппозиция оказалась неустойчивой и нарушается: в норвежском имеем экспансию формы перфекта в результативную область, в испанском — результатива в перфектную. В английском языке (где в XVI—XVIII вв. у непереходных глаголов также существовала оппозиция перфект/результатив между посессивной и бытийной конструкциями) процесс её разрушения уже практически закончен.

Ситуация, аналогичная норвежской (но более ярко выраженном виде) имеется и в шведском языке: «В современном шведском языке перфект с глаголом быть {vara) от этих глаголов, если и встречается, то только в значении результативного состояния, т. е. не является временной формой» [Стеблин-Каменский 1953: 230].

Предшествующий этап по отношению к картине, наблюдаемой в норвежском языке, по-видимому, наблюдается в датском. Действительно, в датском языке употребление вспомогательного глагола vcere 'быть' ограничено сильнее, чем в любом другом германском языке: с этим глаголом употребляются только непереходные глаголы движения, глагол blive 'становиться' и глагол begyn.de 'начинать', употребляемый без прямого дополнения [Allan et al. 1995, цит. по Bergeton 2004: 252]:

Hun er allerede rejst. 'Она уже ушла' Er han stukket af? 'Он убежал?' Han er blevet professor. 'Он стал профессором' Hun er svømmet væk. 'Она уплыла'

Jeg er begyndt på oversættelsen. 'Я начал переводить' (предложная конструкция)

но

158

Jeg har begyndt oversættelsen 'Я начал перевод'

В принципе такая ситуация вполне может быть достаточно устойчивой (ср. положение дел во французском языке, где аналитическая форма с глаголом 'быть' также образуется от очень ограниченного класса глаголов). Поэтому особенно важно отметить, что непереходные глаголы движения (но не изменения состояния) в экспериенциальном (то есть не результативном, но перфектном) значении употребляются с глаголом have:

Hun har svømmet over Kanalen. 'Она переплыла Ла-Манш'

Можно поэтому говорить о том, что в датском языке также намечается формальная дифференциация перфекта (посессивной конструкции) и результатива (бытийной конструкции), уже наличествующая в норвежском²⁶. Не исключено и развитие в сторону типа, представленного в другом скандинавском языке — исландском, с обособлением экспериенциального перфекта (см. следующий раздел).

Параллелизм унификации «бытийной» и «посессивной» конструкций по мере устойчивой грамматикализации перфекта находится и за пределами Западной Европы — а именно, в армянском языке, на этапе перехода от древнеармянского к современным западно- и восточноармянским языкам.

Действительно, в древнеармянском существовало различие в конструкции, традиционно именуемой «перфект» (и имевшей, в отличие от современных языков, результативное значение: [Козинцева 1983: 215]), в зависимости от того, от переходных или непереходных глаголов она образуется — [Lyonnet 1933], [Бенвенист 1952], [Hewson, Bubenik 1997: 75—79]. Данное

²⁶ В датском существует также грамматикализирующаяся конструкция fa + причастие II, нередко трактуемая как «новый результатив», впрочем, это скорее показатель акциональности, чем элемент собственно глагольной парадигмы, со значением 'удасться', 'успеть' [Локштанова 1996].

159

различие никоим образом не бьшо связано с каким-либо расщеплением внутри класса непереходных глаголов и представляло собой в чистом виде различие между субъектным и объектным результативом. Мы говорим «различие в конструкции», а не «различие в форме», поскольку собственно форма перфекта в обоих случаях выглядит как неизменяемое причастие на -eal плюс спрягаемая форма глагола 'быть'; разница между бытийной и посессивной стратегией пролегает в способе кодирования подлежащего. При непереходных глаголах подлежащее стоит в номинативе:

es        cn-eal                em

я.НОМ родить-ПРЧ        быть.1.ЕД

'Я родился'

zamanak         has-eal               ё

пора.НОМ            наступать-ПРЧ  бытъ.З.ЕД

'Пора наступила'

При переходных глаголах подлежащее стоит в генитиве, а дополнение в аккузативе — таким образом, данная конструкция относилась к так называемому «трёхчастному» или «контрастивному» типу, при котором различается кодирование агенса, пациенса и субъекта непереходного глагола:

nora                 ber-eal                          ё

он.ГЕН                  принести-ПРЧ                      бытъ.ЗЕД

'Он принёс'

zayn                 nsan                 arar-eal                        ёг

этот.АКК               чудоАКК               совершить-ПРЧ                   быть.З.ЕД.ПРШ

nora

он.ГЕН

'Он совершил это чудо' (плюсквамперфект)

В случае невыраженности агенса такая конструкция оставалась «недиферренцированной по залогу» ('он принесён' и 'он принёс') [Козинцева 1983: 215].

160

Э. Бенвенист [1952: 196—200, 1960: 217—220] проанализировал данную конструкцию как воплощающую различие между бытийным и посессивным типом перфекта; генитив субъекта в староармянском имеет посессивную функцию, и, соответственно, последовательность вроде «его совершено это чудо» означает именно «он имеет совершённым это чудо», «habet factum», в то время как с объектным результативном («непереходным перфектом») закономерно употребляется бытийная конструкция («есть пришедший», «есть наступивший» и т. п.); им же проведена параллель с соответствующими древнеперсидскими конструкциями (о которых см. выше).

Между тем в современных армянских языках, где форма на -eal развила уже далее грамматикализованные значения (в восточноармянском — собственно перфектное [Козинцева 1983], в западноармянском — эвиденциальное [Donabedian 1996]), мы уже нигде не находим следов такого распределения посессивной и аккузативной конструкции.

Сходство с выше описывавшимися западноевропейскими системами довершает то, что в восточноармянском развился также новый результатив (в западноармянском, где выше разбиравшаяся конструкция перешла в эвиденциальную сферу значений, этот результатив уже приобрёл и перфектные функции). Процесс образования нового результатива, что характерно, протекал параллельно с унификацией «диатезного типа» старого перфекта: «В XII веке форма на -ats (первоначально отглагольное существительное — Д. С.) от интранзитивных и пассивных глаголов начинает функционировать как перфектно-результативное причастие и в соединении с ет выступает как сказуемое. В это же время перфект на -eal>-el становится только активным, так как появляется пассивная форма на -v-el» [Козинцева 1983: 215].

Данный процесс произошёл в хронологически и ареально независимых языках (романских южной Европы, германских северной Европы, армянском) и носит типологический характер. Похоже, что этот процесс носит характер дополнительного семантического закрепления и «кристаллизации» перфекта, «вызревания» (maturation) no [Dahl 2004]. На это указывает тот факт, что и в германских, и в романских языках обобщение вспомогательного глагола сопровождается оформлением оппозиции «перфект/результатив», а в романских

161

языках с ним коррелирует еще и утрата согласования у причастной формы в перфекте [Squartini, Bertinetto 2000: 428] — несущая в том числе и эту же функцию (ср. испанские примеры вроде Tengo una carta escrita). Перфект, не прошедший такого закрепления, относительно быстро переходит — сохраняя свои результативные по происхождению формы — в простое прошедшее.

Подчеркнём специально: речь не идёт о том, что всякое обобщение аналитической конструкции перфектного происхождения является следствием сохранения ею собственно перфектного значения. Это не так, и в трёх европейских по происхождению языках, употребительных в диаспоре вне Европы, мы видим обобщение конструкции с глаголом 'иметь', причём о сохранении какого-либо значения, отличного от значения простого прошедшего, речи не идёт. Это американский вариант идиш [Abraham 2004], африкаанс [там же] и некоторые варианты французского в Канаде [Sankoff and Thibault 1977]. Во всех этих случаях можно предполагать контактное влияние английского языка. Речь идёт об обратном соотношении: форма перфекта, воплощаемая двумя альтернативными конструкциями посессивного и бытийного типа, для того, чтобы сохранить перфектное значение, должна формально унифицировать эти конструкции — иначе она очень быстро «проскакивает» в претеритное значение, либо же утрачивается (так, по-видимому, обстояло дело в японском). Такая унификация оказывается для перфекта как грамматического значения (в отличие от результатива и, как отчасти видели и ещё увидим, простого прошедшего) — «вопросом жизни и смерти» в глагольной системе.

Таким образом, исследованный нами материал демонстрирует импликацию, которую можно сформулировать так:

«Если в глагольной системе перфект, имеющий две формы, распределённые по лексико-семантическим признакам диатезного типа, сохраняет перфектное значение, а не переходит в претерит и не утрачивается, то эти две формы унифицируются».

Соответствующие логические возможности выглядят следующим образом:

162

	Перфект сохраняется	Перфект > простое прошедшее (или утрачивается)
Форма обобщается	(1)   Древние   и.-е.   языки: армянский Европа,            генетически-	(2)        Идиш        в        Америке, французский в Канаде, африкаанс (английское влияние) Румынский                  (балканское ареальное влияние); NB разные вспомогательные      глаголы      в перфекте   с   одной   стороны   и плюсквамперфекте                      / предбудущем с другой
	ареальная         зона         1:
	испанский,       каталанский, португальский,         южные итальянские диалекты Европа,            генетически-
ареальная         зона         2:
английский,     норвежский, шведский,      датский      [в процессе обобщения]
Форма        не обобщается	(3) Европа: нидерландский [видимо, в процессе утраты различия перфект/претерит]	(4)        Европа:        французский, итальянский, немецкий (включая особо        южные        диалекты), ретороманский, идиш Древние и.-е. языки: латинский, древнеперсидский Вне         Европы:         аккадский, арабский,      авадхи      (индоар.), старояпонский

Контрпример против этой импликации — нидерландский язык — относится к классу случаев (3); он разобран выше и показано, что он допускает истолкование, сближающее его с классом случаев (4) (если и прямо сам не относится к этому классу).

Заметим, что и класс случаев (2), не являющийся формально контрпримером к выше высказанному положению, везде связан, так или иначе, с ареальным влиянием. В связи с этим можно предположить, что данная импликация по характеру своему близка к эквивалентому соотношению (а именно, что собственно внутриязыковым двигателем процесса унификации

163

перфектной    конструкции   является    долгое    сохранение    ею    перфектной семантики).

Единственная известная нам попытка объяснить это явление (на материале английского языка) предпринята Ллойдом Б. Андерсоном [Anderson L. 1982]; отметив, что в целом ряде языков отличаются объектный и субъектный результативы, и это различие часто переходит и на перфектную стадию, Андерсон говорит: «В английском языке, где перфект не заменил претерит, /шуе-перфект сдвинулся в противоположном направлении, вытеснив Ье-перфект. Можно заключить, что одна перфектная категория не может одновременно включать все три типа [значений] («текущая релевантность», изменение состояния субъекта и перфективное предшествование), но может связывать лишь любые два из них. По крайней мере это гипотеза, которую в будущем следует проверить. Различие между быть- и гше/иь-перфектами может быть достаточно устойчивым; так что в действительности, возможно, это две категории, а не одна» [р. 249]. Наш материал в общем подтверждает данную тенденцию, но с трактовкой её Андерсоном нельзя полностью согласиться. Как известно, перфект, превращающийся в претерит, отнюдь не всегда различает диатезные типы: так обстоит дело, например, в западно- и восточнославянских языках, венгерском, суахили (см. ниже, 2.4.1); таким образом, одна форма выступает здесь и в значении текущей релевантности, и в значении перфективного предшествования, и с глаголами изменения состояния. Кроме того, анализ Андерсона не учитывает того факта, что противопоставление диатезных типов вообще на собственно перфектной стадии оказывается нестабильным; как правило, в системах такого рода такие формы или одна из них носят ещё результативный характер. К проблеме объяснения этого феномена мы вернёмся в разделе 2.3.7.

Языки, где альтернативные перфектные конструкции, как можно судить, изначально не имели распределения, связанного с диатезными типами, располагают особой возможностью диахронического развития, эксплуатирующего полисемию перфекта.

164

2.3.5. Квазисинонимия, связанная с дополнительными значениями перфекта

В славянских диалектах Македонии представлена, на первый взгляд, ситуация уникальная на типологической карте перфекта как категории: здесь синхронно различается до трёх перфектов (охридский диалект) — 'быть'+л-причастие, 'иметь'+пассивное причастие и 'быть'+л-причастие [Graves 2000]; степень и характер семантической дифференцированное™ этих трёх форм варьирует от диалекта к диалекту (ср. также [Маслов 1983, 52—53]).

Первый, исторически старший славянский перфект «бытийного» типа (сум дошол 'я пришёл') в легших в основу литературного македонского северных говорах (Скопье) имеет значение 'текущей релевантности' [Fici 2001: 64—65] и выступает как основной переводной эквивалент английского Present Perfect [Graves 2000: 481].

Второй, новый перфект «посессивного типа» (имам dojdeuo) «заимствован литературным македонским языком из юго-западных говоров» [Усикова 2005: 119]. В этих последних он, в свою очередь, представляет собой по происхождению ареальное явление балканского языкового союза. Какой конкретно балканский язык послужил источником заимствования — неясно, предполагалось греческое, албанское и романское (арумынское) влияние (по проблеме имеется обширная литература начиная с 1930-х годов; обобщающие данные: [Hewson, Bubenik 1991: 286—290], см. также [Lindstedt 2000: 377, Graves 2000: 482]). Согласно нормативным грамматикам, он «подчеркивает результат действия»:

Toj има дошено [Graves 2000: 483] 'Он пришёл' [и он находится здесь]

Но он используется и в экспериенциальных контекстах, причём десемантизация глагола има доказывается возможностью сочетания с глаголом 'терять', в контекстах вроде 'В этом году я потерял пять зонтиков' [Tommola 2000: 446].

Ареальное влияние других балканских языков на македонский посессивный перфект не исключено не только морфологически, но и семантически. Действительно, новогреческий перфект, также образованный при

165

помощи глагола 'иметь', по семантике ближе к результативу, чем к перфекту (перфектное значение «текущей релевантности» для него также характерно, хотя и ослаблено):

О 9eio<; в%вг врбвг

'Дядя пришёл' [Dahl, Hedin 2000: 396]

Данный пример «может быть проинтерпретирован как «имеющий текущую релевантность», но часто имеет более широкую перспективу, с одной стороны, сфокусированную на некоторой предыстории изменения ситуации, с другой стороны, устанавливает известную дистанцию между событием, о котором идёт речь, и моментом речи» [ibid.; ср. также Hedin 1987: 60ff]. Поэтому «в некотором смысле греческий перфект более стативен, чем аорист в том же контексте» [ibid.: 397].

Так называемый «третий перфект» в македонском представляет собой результатив, в юго-восточных диалектах находящийся в процессе превращения в собственно перфект:

Jac сум j

'Я поела' (букв. 'Я поедена').

Подобный тип близок к результативу и перфекту в некоторых северорусских говорах, но там, как правило, несколько результативных/перфектных конструкций либо не сосуществуют вообще, либо распределены дополнительно; исторический же л-перфект гораздо раньше превратился в простое прошедшее [Трубинский 1983].

Распределение трёх перфектоидных конструкций в македонских диалектах на параллельных путях грамматикализации представлено Й. Линдстетом [Lindstet 2000: 378] при помощи следующей диаграммы:

166

Результатив                Перфект                      Эвиденциальность               Утрата

--------------------------------------------- ►

сум dojdeu

имам dojdeuo

сум дошол

Нас интересуют взаимоотношения между перфектными формами указанных типов в рамках тех диалектных систем, где они представлены одновременно.

Из материала, изложенного в работе [Graves 2000], следует, что синхронно можно говорить только о двух парах перфектных форм: в северном диалекте, легшем в основу литературного языка (где перфектное значение имеют формы сум дошол и имам dojdeuo) и в крупнейшем из юго-западных диалектов — охридском (где перфектное значение сохраняется только у второй формы и развивается у третьей, сум dojden).

В первом случае нормативные грамматики усматривают различие между двумя формами в том, что гш<ш-перфект характеризуется большим акцентом на результате действия; это выражается в том, что последний не сочетается с обстоятельствами времени действия:

Сум станал (*имам станато) нокеска во еден [Graves 2000: 483] 'Сегодня я встал в час ночи'

Данное ограничение подтверждается на материале анкетирования носителей разных диалектов, проведённого автором цитируемой работы. В то же время носители северных говоров употребляют сум- и имам-перфекты во всех типичных значениях перфекта [ibid.: 486], если не считать того, что в эвиденциальном значении употребляется только сул*-перфект²⁷; эти формы

Nina Graves утверждает, что гш<ш-перфект также употребляется в эвиденциальной функции (с. 485), но в действительности мы имеем дело со сверхсложной    формой    плюсквамперфекта    (подробнее    о    сверхсложном

167

«различаются формально, являясь синонимами по темпоральной семантике» [Усикова 2005: 119]. Специфика имам-формы проявляется только там, где выбор лексемы так или иначе затрагивает лексическое, ещё не полностью грамматикализовавшееся значение глагола 'иметь': данная форма скорее будет употреблена с переходными глаголами, имеющими при себе прямое дополнение, а также в контекстах с посессивной семантикой (так, скорее будет сказано имам собрано 200 кукли 'я собрал коллекцию из 200 кукол', а не сум собрал — коллекция собрана и тем самым находится в обладании говорящего) [Graves 2000: 486].

Впрочем, современный македонский язык сохранил следы и иной линии разграничения между перфектами с глаголами 'быть' и 'иметь'. Мы говорим о различии между плюсквамперфектами, использующими указанные вспомогательные глаголы. В данном пункте мы отходим от принципа нашего исследования, согласно которому перфект и плюсквамперфект рассматриваются независимо. Дело в том, что разграничение между плюсквамперфектами, о котором сейчас пойдёт речь, не связано непосредственно с набором специфических значений плюсквамперфекта как глагольной формы, а отражает различные семантические элементы собственно перфекта, перенесённые в план прошедшего — что в целом для глагольных систем с несколькими формами плюсквамперфекта скорее не характерно (см. подробнее гл. 3). Оказывается, что соответствующие формы плюсквамперфекта дифференцируются по признаку возможности выразить экспериенциальное значение в плане прошедшего. Как можно судить по примерам, специфическим контекстом, характерным для македонского плюсквамперфекта с глаголом 'иметь', является экспериенциальный:

Жижи ми ja показа Кети, но jac веке ja бев видел. Жижи ми ja показа Кети, но jac веке ja имав видено. 'Жижи мне показала Кети, но я её уже видел'

плюсквамперфекте см. в Главе третьей), где вспомогательный глагол има стоит в cyjn-перфекте, который и привносит эвиденциальную семантику: Си казал греховите сто имал сторено 'Он поведал себе о грехах, которые совершил'.

168

В первом случае [Friedman 1981] имеется в виду, что говорящий заметил Кети непосредственно перед тем, как Жижи показала ему её, во втором — что ему уже раньше как-то доводилось её видеть (т.е. он знал её в лицо).

Единственный контекст, в котором встречается шшв-плюсквамперфект в анализируемом Фридманом переводе рассказа Шолохова «Судьба человека» — также экспериенциальный:

Таква за сите седумнаесет години од нашиот заеднички живот ниеднаш

ja немав видено. [Фридман 1996]

'Такой я ее за все семнадцать лет нашей совместной жизни ни разу не

видал'.

Вполне возможно, что подобная квазисинонимия плюсквамперфектов отражает более раннюю степень грамматикализации гш<ш-перфекта, предшествующую этапу гораздо более масштабной взаимозаменяемости обеих форм.

В охридском диалекте перфектная семантика cyjw-формой уже утрачена (это исключительно эвиденциальный показатель), а в перфектной зоне конкурируют имам- форма — основное средство выражения данного значения — и так называемый «третий перфект» вида сум dojden, ограничивающийся в литературном языке и прочих диалектах только результативным употреблением. И здесь семантическое различие проходят по линии экспериенциальности. Помимо «строго результативного» употребления, «третий перфект» вида сум dojdeu развивает именно экспериенциальное значение, но не употребителен в остальных [Graves 2000: 491]:

Бидена си во Австралиа? — Не, никогаш не сум бидена таму. 'Ты бывала в Австралии? — Нет, я никогда там не была'

Таким образом, в отличие от ситуации в северных говорах и в литературном македонском языке (зафиксированной в плюсквамперфектных формах), в охридском диалекте экспериенциальные контексты представляют собой «предел» экспансии не посессивной, а бытийной формы перфекта. Естественно заключить, что подобные ограничения зависят не от исходного

169

лексического значения показателей перфекта, а от «возраста» соответствующих форм на пути грамматикализации.

Примечательно, что разграничения между «посессивным» и «бытийным» перфектами, связанные с экспериенциальным значением, отмечаются не только на крайнем юго-востоке Европы — в македонском языке — но и на крайнем северо-западе её, в исландском. Таким образом, перед нами «маргинальный» тип соотношения двух перфектов.

В исландском языке также имеются 'быть'- и 'иметь'-конструкции с перфектной (или близкой к таковой) семантикой. «Конструкция /ш/а+супин соответствует habeo-перфекту, в то время как конструкция vera buin(n) ад + инфинитив явно имеет перфективные (или комплетивные) черты» [Tommola 2000: 473].

Já, hún hefur lesið þessa bók

'Да, она читала эту книгу'

Hún er búin(n) að lesa þessa bók

'Она прочитала эту книгу' [ibid.: 457]

Данное противопоставление носит, в то же время, и экспериенциальный характер: первый пример имеет значение 'она знакома с этой книгой'. И действительно, в работе [Yamaguchi, Petursson 2003] /ш/а-перфект характеризуется как «экспериенциальный»: в отличие от результатива, о котором речь пойдёт ниже, /ш/а-форма означает 'опыт, имевший место не в недавнем прошлом' [ibid: 333—334]:

Glugginn hefur brotnað. 'Окно разбивалось (когда-то)'

В контекстах «продолжающегося действия» в исландском употребляется не экспериенциальный, а бытийный перфект:

Hún er búin(n) að horfa á það í þrjá tíma [Tommola 2000: 472] 'Она смотрит это [по телевидению] уже три часа'

170

Сходство с македонским (литературным) дополняется тем, что помимо двух перфектов, исландская глагольная система знает также особую форму результатива — образуемую также при помощи глагола vera 'быть', но в сочетании не с buin(n) ад и инфинитивом, а с супином, как и посессивная форма; таким образом, перед нами «старый» германский бытийный перфект/результатив (причем супин — или, в другой терминологии, причастие — согласуется с объектом, что является характерной чертой результатива). В работе [Yamaguchi, Petursson 2003] она называется «результативный перфект», однако авторы (опираясь в основном на работу [Comrie 1985]) не разграничивают понятия «текущей релевантности» и «результата». Хотя для выбора формы результатива в исландском языке, как показано в работе, важны и прагматические параметры, все примеры «результативного перфекта», приводимые ими, связаны с сохранением текущего состояния в момент речи. Этой форме свойственны и лексические ограничения, характерные для результатива: авторы эксплицитно указывают, что некоторые глаголы допускают vera только в контекстах, когда глагол несёт семантику предельности и перемены состояния (с дополнительным оттенком «комплетивности», исчерпания ситуации, свойственной и ранее разобранной «новой» бытийной конструкции): так, глагол fljota 'плавать' не сочетается с «результативным перфектом», а предельное fljota hurt 'уплыть (прочь)' — сочетается [Yamaguchi, Pétursson 2003: 335, 337].

Соотношение между семантикой и формой в двух диалектных системах македонского и в исландском языке можно представить так:

171

	Македонский	Македонский	Исландский
	(охридский	литературный
	диалект)
Результатив	«новая»   бытийная	«новая»    бытийная	«старая»
	форма	форма	бытийная
			форма
Экспериенциальный		(в                составе	посессивная
перфект		плюсквамперфекта)	форма
		посессивная форма
Неэкспериенциальный	посессивная форма	(в                составе	«новая»
перфект		плюсквамперфекта)	бытийная
		«старая»  бытийная	форма
		форма

Таким образом, во всех трёх системах разграничение между двумя перфектами прошло по линии экспериенциального значения. В тех двух системах (литературной македонской — в составе форм плюсквамперфекта — и исландской), где имеются три формы (присутствует не совмещённый ни с одним из перфектов результатив), экспериенциальность выражается посессивной формой, и противопоставление «экспериенциальный — неэкспериенциальный перфект» оформлено жёстко. При этом диахронически новым в македонском является результатив, а в исландском, напротив, неэкспериенциальный перфект: системы восстановили равновесие из различных «исходных положений», но обе эти формы в обоих языках относятся к бытийному типу.

Наблюдаемая картина всего более похожа на формальное разграничение трёх употреблений перфекта — результативного, экспериенциального и «текущей релевантности». В македонском (в говорах, легших в основу литературного варианта) данная стратегия оказалась неустойчивой: противопоставление между перфектами сохранилось только в плюсквамперфектных формах, а в собственно перфектных формах реально наблюдается положение, близкое к полной синонимии двух форм, с тенденцией к вытеснению диахронически старых (ср. ситуацию в юго-западных диалектах).

172

В третьей системе — охридском диалекте — конкурируют две бытийные формы перфекта, новая и старая, причём новая, первоначально результатив, приобретает экспериенциальную семантику. Данная ситуация — в отвлечении от выбора формы — близка к наблюдаемой в тех говорах испанского, где результативная конструкция с глаголом tener приобретает экспериенциальные значения, в то время как остальные значения выражаются только старым перфектом с haber (см. выше, 2.3.4). Таким образом, охридский диалект македонского фактически не принадлежит к «маргинальному типу» Европы, а демонстрирует начало компенсаторного разрушения оппозиции «перфект/результатив», характерного для некоторых языков Европы, где сохраняются оба показателя (помимо испанского, это ещё и норвежский: см. там же).

Возможно указать и типологические параллели для подобного распределения синонимичных перфектных форм с иными путями грамматикализации. Так, в [Winford 1993] отмечены «вариативные» формы перфекта в тринидадском креоле со вспомогательными have и done 'сделал'. Оказывается, что последние употребляются преимущественно в контекстах «продолжающейся ситуации» (или, по интерпретации Дж. Миллера [Miller J. 2004: 233], в «инцептивном», начинательном значении):

She done know wha' going on 'Она узнала [и знает], что происходит' He done livin' here more than a year 'Он живёт здесь уже больше года'

2.3.6. Синонимичные формы перфекта и результатива со связкой и без связки.

В некоторых языках, где перфект выражается аналитической конструкцией, засвидетельствовано разграничение перфекта со связкой и без связки (т. е. формально равного причастию). Данное явление в принципе независимо от употребления нефинитных сказуемых в независимом предложении (об этом феномене и о его исследовании Е. Ю. Калининой см.

173

выше, 2.2.3.1); действительно, оно засвидетельствовано в языках, в остальном не обнаруживающих такого употребления — прежде всего в языках Европы, где, напротив, финитность и нефинитность совершенно чётко разграничены.

Из языков «немаркированно-финитного типа» литовский язык, где, как мы видели, результатив выступает в связочном и бессвязочном вариантах, располагает также и связочным и бессвязочным перфектом [Генюшене, Недялков 1983]:

Jis [yra] šiltai apsirenge 'Он тепло оделся'

При этом отметим, что литовский перфект настоящего времени (в отличие от плюсквамперфекта и предбудущего) достаточно близок семантически к результативу: как показывают подсчёты Э. Ш. Генюшене и В. П. Недялкова, 70% вхождений непереходного перфекта имеют статальное, а не акциональное значение [там же: 162].

В литературном немецком языке — здесь и далее речь идёт о языках, в нормальном случае различающих причастные и финитные формы — вплоть до XIX в. вспомогательный глагол в перфекте факультативно опускался, особенно в подчиненных предложениях. Э. Даль приводит (именно в связи с проблемой утраты вспомогательного глагола в европейском перфекте) в пример первые строчки «Пролога в театре» из «Фауста» Гёте:

Ihr beiden, die ihr mir so oft

In Not und Trübsal, beigestanden…..

'Вы оба, которые мне столь часто

Во [времена] нужды и скорби помогали'²⁸

²⁸ Русские литературные переводы, естественно, не сохраняют несколько неестественной при личном местоимении конструкции с определительным придаточным: Друзья, вы оба мне не раз // Помочь умели в горькой доле (пер. Н. А. Холодковского), Вы оба, средь несчастий всех // Меня дарившие удачей (пер. Б. Л. Пастернака).

174

где причастие прошедшего времени употреблено без вспомогательного глагола (ihr …. beigestanden *habt).

«В современном немецком, однако, процесс оказался обратимым, а именно, больше уже невозможно опустить вспомогательный глагол в перфекте. (По иронии судьбы принцип, согласно которому вспомогательный глагол может быть опущен в зависимом предложении, заимствован в письменный шведский, где сохранился до настоящего времени)» [Dahl 2000: 12].

При соблюдении ряда условий в сербохорватском языке также допускается употребление в зависимых предложениях перфекта без связки [Lindstedt 2000: 377]. «Бессвязочные формы перфекта нейтральны при синтаксически обусловленном употреблении, например, в 3-м лице возвратных глаголов» [Кречмер, Невекловский 2005: 163]; данной теме посвящена особая монография [Грицкат 1954], примечательная тем, что автор — вслед за своим учителем, югославским славистом А. Беличем — апеллирует при анализе употреблений, помимо собственно синтаксических и семантических свойств, также и к дискурсивным и прагматическим признакам текста.

И. Грицкат отмечает, что «краткая» форма перфекта связана с жанром дискурса, или типом текста: так, опущение связки не встречается в научной прозе и вообще в «объективном» повествовании, в то время как в «экспрессивном» высказывании, связанном с моментом речи или преследующим прагматические цели особого рода (связанные с тем или иным «вовлечением» читателя в пространство текста) она широко употребительна. В сербохорватских литературных текстах до XIX века она не отмечена вовсе (ограниченно проникая в некнижные источники), что может быть связано с указанным жанровым ограничением.

Для перфекта без связки в современном сербском характерны собственно перфектные («подчёркивание обычного смысла перфекта», [с. 214]) употребления, либо с результативной семантикой (часто при словах a to, kad li 'и вот'):

Kad se gore popnem, a to moje proso uzrelo

'Когда поднимаюсь я наверх — вот, [уже] созрело моё просо'

175

либо с семантикой прагматической актуальности («ситуации, ни в каком смысле не определённые и употребление которых вызвано лишь склонностью, которую язык имеет к этой, аффективно более экспрессивной форме» [ibid.: 213—214]):

Eto ja dobio a on izgubio

'Вот, я победил, а он проиграл'

Umro kralj! Koga cemo za kralja?

'Король умер! Кого же нам [выбрать] в короли?'

Она также выступает в контекстах, где появляется новая информация:

Gle, — rece Nera, — a ja sela na tvoje mesto. 'Гляди, — сказала Нера, — а я села на твоё место',

в том числе в газетных заголовках (значение "hot news") в тех случаях, когда информация «не связана с каким-либо предшествующим знанием о субъекте»; в противном случае равно возможны оба варианта:

Preplivala *(je) Lamanš

'Она переплыла Ла-Манш!'

Poznata plivacica Svedanka N. N. preplivala (je) Lamanš

'Известная шведская пловчиха N. N. переплыла Ла-Манш'

Подобное подчёркивание прагматического компонента перфекта, — через выражение эпистемической неожиданности события, — может являться, по нашему мнению, начальной стадией грамматикализации бессвязочной формы в направлении адмиратива — формы, сообщающей о том, что «информация является новой для говорящего, не соответствует его ожиданиям и/или противоречит его картине мира» [DeLancey 1997]. Подобное развитие засвидетельствовано для перфектной формы со связкой, утратившей свой статус, в албанском языке (см. ниже). Кроме того, перфект без связки в сербохорватском в последнее время принимает и собственно эвиденциальное

176

значение, употребляясь в пересказывательной функции, подобно аналогичной болгарской форме [Levin-Steinmann 2004: 15].

Как известно, в истории русского языка перфекту со связкой (типа ходилъ есть) пришёл на смену перфект (уже утративший специфическую семантику и превратившийся в простое прошедшее) без связки (типа ходилъ). Однако этому изменению предшествовал период, в течение которого обе формы сосуществовали и конкурировали. Исследование ситуации затрудняется тем, что, с одной стороны, многие памятники раннедревнерусского периода сохранились в поздних списках, где переписчики могли уже опускать связку в соответствии с узусом того времени (так, нам кажется неоправданным привлечение К. ван Схоневелдом в [van Schooneveld 1959] материала Слова о Полку Игореве, погибший в 1812 г. список которого относится, судя по всему, к XV—XVI вв. и может содержать инновации в глагольной системе), а, с другой стороны, литературные древнерусские памятники не отражают разговорного узуса.

Данные берестяных грамот [Зализняк 1995/2004] показывают, что в грамотах самого раннего периода связка в 3-м лице (не только в перфекте, но и в номинативных предложениях) уже практически не употребляется, а в первых двух лицах служит фактически показателем лица (и в дальнейшем модель вроде слышалъ ecu вытесняется моделью ты слышалъ, где функция ecu и ты одинакова). Книжные памятники дают несколько иную картину.

По данным Е. С. Истриной [1923], предложения с перфектом без связки носят семантически более общий характер: это часто утверждения о существовании субъекта, не маркированные по времени или наклонению; с дискурсивной точки зрения они принадлежат прямой речи или «фоновым» описаниям, но не прямой линии повествования. К. ван Схоневелд [van Schooneveld 1959: 120—121], строящий своё описание древнерусской глагольной системы на жёстких структуралистских оппозициях, считает перфект без связки «маркированной» формой, означающей, в независимом предложении, нечто новое для говорящего и адресата, «внезапность» (abruptness) ситуации, подчёркивающей значение достигнутого результата. Эти выводы  он —  с  известной  осторожностью —  сближает с  заключениями

177

И. Грицкат      относительно      бессвязочного      перфекта      в      современном сербохорватском.

Для древнерусского перфекта без связки также характерно, как и для выше разбиравшихся шведских и немецких примеров, употребление в придаточных предложениях; ван Схоневелд указывает, что указанные семантические ограничения здесь не действуют [ibid.: 120].

Подобное синтаксически обусловленное употребление вполне объяснимо; связка выступает (прежде всего в европейских языках) как непременный маркер предикативности и синтаксической структурированности предложения [Калинина 2004]; синтаксически зависимое предложение — контекст уже «ослабленный» с этой точки зрения; связка здесь уже может теряться.

Даль рассматривает случай в немецком языке как образец обратимости грамматикализации; в то же время вполне допустима трактовка, согласно которой перед нами еще не образование нового грамматического показателя, а конкуренция двух синонимичных способов выражения перфекта — один из которых может грамматикализоваться, и тогда эти способы расходятся.

Случаи подобных грамматикализаций отмечены в генетически не связанных языках, в которых перфект (или результатив) развивает эвиденциальное значение. В одном из них (албанском) связка не исчезает материально, но, во-первых, меняет линейную позицию в предложении, а, во-вторых, морфологизируется (превращается в аффикс) и реинтерпретируется как отличный от вспомогательного глагола показатель.

В двух балканских языках, в которых перфект получил эвиденциальное развитие — болгарском и албанском — эвиденциальная форма, восходящая к перфекту, впоследствии формально отграничилась от этого последнего. В албанском языке форма, традиционно называемая адмиративом (именно для её описания соответствующий термин был впервые введён О. Дозоном в 1879 году), однако обладающая, наряду с собственно адмиративным, и пересказывательным значением, и некоторыми модальными (см. подробнее [Duchet, Përnaska 1996 : 39-40], [Friedman 2000: 342-347]), восходит, как и перфект, к сочетанию нефинитной формы с глаголом 'быть', однако эти формы

178

отличаются порядком компонентов: в то время как перфекту соответствует порядок «вспомогательный глагол+нефинитная форма», форма адмиратива настоящего времени выглядит как «усечённая нефинитная форма+вспомогательный глагол»²⁹:

Ai ka punuar [Duchet, Pemaska 1996 : 32]

Юн поработал'

Ai punuaka [ibid.: 31]

' [Гляди-ка], он работает'.

В болгарском языке также существует формальное различие между образующимися при помощи л-причастия и вспомогательного глагола перфектом и «пересказывательной» формой аориста, заключающееся в том, что отсутствие в третьем лице единственного числа вспомогательного глагола (е 'есть') соответствует эвиденциальной интерпретации, а наличие его -собственно перфектной или инферентивной (см. [Guentcheva 1996: 49] и особенно подробное недавнее исследование [Levin-Steinmann 2004]); в остальном же лично-числовые парадигмы этих двух глагольных форм совпадают. Э. Даль [Dahl 1985: 152] рассматривает этот случай как «расщепление PFCTq [перфекта с пересказывательным употреблением] на две формы». По мнению В.Фридмана [Фридман 1983: 113], считающего для балканских глагольных систем основным противопоставление не по эвиденциальным, а по модальным параметрам (достоверность/недостоверность информации с точки зрения говорящего, confirmativity vs. non-confirmativity), нет необходимости выделять особенную парадигму «пересказывательной» формы; по его мнению, «в недавнопрошедших временах имеется одна симметричная группа парадигм, в которых имеется тенденция опускать вспомогательный глагол немаркированного прошедшего времени, особенно в контекстах неподтверждения» [Фридман 1983: 116]. Согласно Й. Линдстедту [Linstedt 2000: 376—377], в болгарском языке «перфект и заглазный (indirective)

Такое же соотношение перфекта и эвиденциального настоящего ("inverted Perfect") под албанским влиянием возникло и в мегленорумынском языке [Friedman 2000: 348]

179

аорист не дифференцированы формально. Возможность опустить вспомогательный глагол в третьем лице индиректива, которую часто упоминают нормативные грамматики, не является недвусмысленным показателем: вспомогательный глагол обычно опускается, когда времена индиректива употреблены в связном нарративе, но это правило не является абсолютным; кроме того, существуют другие употребления индирективных форм, которые вообще формально не отличаются от перфекта».

Так или иначе, болгарский перфект (употребляемый со связкой) сохранил неэвиденциальные употребления, свойственные перфекту, особенно экспериенциальные [Lindstedt 2000: 377], причем обязательность его употребления в контекстах «текущей релевантности» утрачена. В следующем примере из типологической анкеты в болгарском допустим аорист [ibid.: 371]:

[Ребёнок спрашивает отца: Можно мне погулять?] Написа ли си домашното? 'Сделал ли ты домашнюю работу?'

Таким образом, две первоначально синонимичные формы (с опущением и неопущением вспомогательного глагола) семантически дифференцируются и превращаются в два не полностью дифференцированных формально показателя (две «ветви» болгарского перфекта, по Й. Линдстету). Базовое значение одного из них (допускающего опущение связки) — эвиденциальный нарратив, в то время как второй уже, по-видимому, должен рассматриваться как не имеющий базового значения «показатель с пустой серединой».

В статье [Tatevosov 2001] анализируются (по материалам описания [Кибрик 1977]) данные глагольной системы арчинского языка (лезгинская группа дагестанских языков); функционирование финитных арчинских форм, образованных при помощи причастия прошедшего времени на -//, обнаруживает «удивительное сходство с балканскими славянскими языками. Так, и в болгарском, и в арчинском наличие/отсутствие вспомогательного глагола [в форме настоящего времени - Д. С] связано с грамматическим маркированием эпистемической информации» [Tatevosov 2001: 459]; однако в арчинском, в

180

отличие от болгарского, форма со вспомогательным глаголом имеет только результативное значение:

mahommad q'owdili wi [Кибрик 1977:195, цит. по Tatevosov 2001: 459]

'Магомед сидит'

*' {Я вижуIМне сказали}, что Магомед сел'

а форма без вспомогательного глагола - собственно перфектное, адмиративное и заглазное:

mahommad q'owdili

'{Я вижуНМне сказали}, что Магомед сел'

* 'Магомед сидит'

Итак, сосуществование перфектов (и в некоторых языках результативов) со связкой и без связки (либо с реинтерпретированной связкой) обусловлено дискурсивными, прагматическими и синтаксическими факторами. Такая система диахронически неустойчива: перфект без связки развивает либо эвиденциальное (предшествующая стадия — прагматически усиленная констатация — засвидетельствована в сербохорватском), либо значение простого прошедшего/перфектива.

2.3.7. Выводы

Рассмотренный материал показывает, что в языках, где перфект сохранил свою семантику, отличную от перфективного прошедшего и результатива, синонимия в этой семантической области обычно ликвидируется до такой степени, что даже компромиссный вариант — две конструкции распределены дополнительно и предстают, в структуралистском понимании, как алломорфы одного и того же показателя перфекта — оказывается неприемлем: происходит унификация вспомогательного глагола.

Объяснение этого факта, как мы считаем, следует искать в отмеченной Й. Линдстетом семантической неустойчивости перфекта как грамматического показателя (см. выше, раздел 2.3.2). Такая «неустойчивость», в свою очередь,

181

объясняется спецификой базового значения перфекта, связанного не с объективным вещественным значением (как результатив), не с объективной временной локализацией (как простое прошедшее), не с характеристиками ситуации (как аспектуальные показатели), а с предельно субъективной, определяемой условиями речевого акта прагматической «релевантностью» выражаемой ситуации. Данное употребление требует специфического, однозначного сигнала. Кроме того, противопоставление между несколькими синонимичными формами в одной системе само часто опирается на противопоставления неденотативного, прагматического или дискурсивного плана (см. в Главе первой, раздел 1.7.3) — а базовое значение перфекта само связано с прагматикой; соответственно, в отношения, близкие к синонимичным, он вступает скорее с другими элементами парадигмы — результативом и простым прошедшим.

Другим диахроническим путём развития системы с несколькими перфектами оказывается, в понимании работы [Dahl 2004], «разграничение» форм и распад перфекта на несколько показателей — например, результативный, «текущей релевантности» и экспериенциальный, как это произошло в исландском и македонском (а также, возможно, в некоторых креольских языках).

Наконец, типологически известное противопоставление «перфект со связкой vs. перфект без связки» также маркирует эволюцию перфекта в сторону либо эвиденциальных показателей, либо простого прошедшего, либо того и другого; собственно перфектная семантика остаётся только у одной из таких форм, причём, вопреки [Bybee, Dahl 1989], не обязательно связочной; сербохорватский язык демонстрирует сохранение перфектного набора значений (возможно, с намечающимся развитием в сторону адмиратива) у формы без связки, в то время как форма со связкой быстро эволюционирует в сторону простого прошедшего.

Таким образом, перфект сильнее, чем иные семантические типы грамматических показателей, «нуждается» в унификации своего показателя и освобождению от дополнительно дифференцирующих семантических признаков. «Чем выше степень вспомогательного статуса глагола (auxiliariness), тем   ниже   его   чувствительность   к   акциональным   свойствам   (то   есть

182

структурным свойствам ситуации определённого типа) управляемого им полнозначного глагола», сказано о пути грамматикализации «перфект=>результатив» в [Abraham 1992: 14].

Можно сказать, используя «пространственно-экологическую метафору» из [Dahl 2004], что семантическая «ниша», занимаемая основным значением перфекта — значением «текущей релевантности» в настоящем некоторого события в прошлом — «тесна» даже для одного грамматического показателя, который в ней не задерживается (см. выше, 2.3.2); тем реже в этой нише находится место одновременно для нескольких показателей.

2.4. Несколько перфективов и претеритов в одной системе

Наиболее типичный диахронический путь для перфекта — превращение в форму, выражающую только информацию о событии в прошлом, без прагматической связи с текущим моментом. На это значение часто накладывается также и видовое различие: в языках с оппозицией «совершенный/несовершенный вид» в плане прошедшего перфект даёт не просто форму прошедшего времени, а форму совершенного вида, которую называют также «перфективом». Перфектив (совершенный вид) — показатель прежде всего аспектуальный, а не временной; однако с ним связано важное типологическое обобщение, сформулированное в [Dahl 1985] — «в языках, где проводится различие между перфективном и имперфективом, независимо от того, какие отношения маркированности имеются между ними — формы перфектива в большинстве случаев ограничены референцией к прошедшему времени, по крайней мере в тех случаях, когда они появляются в утвердительных независимых предложениях» [Dahl 2000: 16]. Для такого рода систем в работе [Bybee, Dahl 1989] предложено название «трехчастные» (tripartite systems) — под «частями» имеются в виду совершенный и несовершенный вид прошедшего времени, а также немаркированное по признаку вида настоящее время.

Сходство этого названия с «перфектом» вызывает терминологическое неудобство, отмеченное, в частности, в [Маслов 1983] и [Dahl 1985]; нередко для этого же значения употребляется термин «аорист», имеющий также и ряд других употреблений; в настоящей работе мы будем говорить «перфективное

183

прошедшее», а там, где это почему-либо для краткости удобно (особенно при противопоставлении с «имперфектом») — «аорист». В случае, если такой оппозиции в языке нет (вообще или в плане прошедшего времени), как в немецком языке, или она выражается независимо от категории времени, как в западно- и восточнославянских языках, перфект переходит в «простое прошедшее», или «претерит» — показатель именно и только референции к прошлому.

«Интерпретация некоторого грамматического показателя как прошедшего или перфектива зависит от того, имеется ли в данном языке имперфектив, и противопоставлен ли ему интересующий нас показатель — в таком случае перед нами перфектив — или он употребляется вместе с ним, и тогда это прошедшее» [Bybee et al. 1994: 51]. Список выявленных различий между перфективом и прошедшим временем также приводится в указанной работе [ibid.: 95]; практически все эти различия вытекают из наличия/отсутствия системного видового противопоставления в плане прошедшего. «Обе эти формы могут означать закончившееся действие в прошедшем, и обе они могут выступать в рассказе о последовательности событий в прошедшем» ([там же: 84]).

Из нашего рассмотрения исключаются показатели совершенного вида, образующиеся путём грамматикализации показателей различных «способов действия» (Aktionsarten), в частности, выражающих пространственные значения — подобно приставочной перфективизации в русском (запеть, пропеть, спеть и т. п.) и других славянских, балтийских, венгерском, грузинском, некоторых чадских, океанийских и проч. языках. Показатели данного рода («перфективизаторы»), действительно весьма многообразны в каждом конкретном языке: «среди этих языков нет такого, в котором оказался бы продуктивным только один связывающий показатель (bounder); скорее, каждый из этих языков располагает классом из нескольких таких показателей и, соответственно, имеет более одной формы перфектива» [Bybee et al. 1994: 87— 88]. Но вместе с тем распределение перфективизаторов этого типа отличается большой зависимостью от конкретных лексем и не может быть выведено при помощи простых правил; кроме того, эти показатели обычно сохраняют собственные значения, дополняющие видовые; лишь немногие из них (и то с ограниченным классом глаголов, притом не со всеми их значениями, как

184

отмечает Ю. С. Маслов [Маслов 1961/2004: 447]) выступают как чистовидовые (рус. сделать, построить, написать). Таким образом, они принадлежат, по крайней мере, не только грамматике, но и словарю; «образование связывающих показателей остаётся по природе своей словообразовательным» [Bybee et al. 1994: 88]; «то, что называют перфективацией, есть в громадном большинстве случаев чисто словообразовательный приём» [Маслов 1961/2004: ibid.] (впоследствии эта радикальная позиция Маслова несколько смягчилась, ср. [Петрухина 2000: 44]). Относительно того, считать ли видообразование в славянских языках фактом словоизменения или словообразования, существует, как известно, уже огромная литература и высказано много точек зрения (один из обзоров: [Петрухина 2000: 44—45]); по-видимому, наиболее адекватен взгляд на эту проблему, согласно которому «многоплановая категория вида... тесно связанная с грамматической, словообразовательной, лексической глагольными подсистемами, не позволяет при её определении использовать логическую категоризацию по необходимым и достаточным признакам для отнесения вида к тому или иному типу языковых категорий» [там же: 45]. А в неславянских языках, где превербы играют схожую роль, по мнению Ю. С. Маслова, «присоединение преверба само по себе вряд ли способно создать видовое противопоставление славянского типа. Преверб обычно только вносит (или подчёркивает) значение предельности» [Маслов 1984/2004: 36]. В наших терминах здесь речь не может идти о синонимии или квазисинонимии — действительно, базовые употребления обсуждаемых показателей не совпадают, а перфективизирующая роль неотъемлема от других привносимых показателем значений.

2.4.1. Старый прстсрит и бывший перфект

Если отвлечься от только что рассмотренного специального случая, то типологически устойчивым путём грамматикализации перфектива и простого прошедшего является утрата перфектом семантики «текущей релевантности» и ограничение его чисто темпоральными (или видо-временными) контекстами — так называемый «аористический дрейф» (aoristic drift), в терминах работы [Squartini, Bertinetto 2000]. Промежуточным этапом здесь часто выступает использование перфекта как «неопределенного прошедшего», сочетающегося с

185

обстоятельствами времени (как нередко считается, близкие к прототипу перфекты этого не допускают) и рост доли употребления экспериенциальных контекстов [Lindstedt 2000: 369—371]; о сочетаемости перфекта с показателями точного времени в итальянском, нидерландском и немецком см. [Giorgi, Pianesi 1997: 84]. Впрочем, утверждение, согласно которому употребление перфекта с обстоятельствами точного времени (вроде англ. It's just been announced five minutes ago 'Об этом было объявлено пять минут назад') свидетельствует об утрате им перфектной специфики (такое положение выдвинуто, в частности, в [Миллер 1998], [Miller J. 2004]), представляется слишком сильным, что показано в специально посвященной этой проблематике работе [Ландер 2002]; здесь играет роль также параметр близости этих обстоятельств к моменту речи (так, дейктические обстоятельства вроде пять минут назад перфектной интерпретации не препятствуют), а также коммуникативная значимость обстоятельства времени (например, подаётся ли оно в теме высказывания или в коммуникативно менее привилегированной позиции). По поводу роли указанного фактора в диахронической эволюции перфекта Ю. А. Ландер говорит следующее: «Если принять точку зрения, согласно которой перфектные формы развиваются от исключительно перфектного/результативного значения к обозначению простого прошедшего времени, то в качестве диагностики этого движения можно принять как раз сочетаемость с временным обстоятельствами. В наиболее строгих случаях перфектные формы не сочетаются с ними вовсе, либо сочетаются только с такими временными детерминантами, которые указывают на время, пересекающееся с моментом речи. Чем меньше потенциальная «дейктичность» обстоятельства, тем больше вероятность того, что сочетающаяся с ним перфектная форма утрачивает свое исходное значение» [там же].

Завершение процесса знаменуется тем, что бывший перфект начинает свободно использоваться как нарративное время, при изложении последовательных событий [Lindstedt 2000: 371—374]. Данное явление хорошо документировано в индоевропейских языках, особенно в языках Центральной Европы, но отмечено также и вне данного ареала (китайский, эве, ачин и ряд других языков; см. подробнее [Bybee et al. 1994: 85—86]). Оно интересно для нашего исследования тем, что смена старого, синтетического прошедшего времени   новым,   восходящим   к   перфекту,   как   правило,   сопровождается

186

сравнительно долгим диахроническим «наслаиванием» и синонимией двух форм; этот период заканчивается отмиранием старой формы прошедшего времени (т. н. «утратой претерита», нем. Prateritumschwund): «как правило, в итоге возникшей таким образом конкуренции форм, ставших синонимичными, сохраняется форма аналитического перфекта и утрачивается форма (или формы) синтетического претерита» [Маслов 1984/2004: 294].

Важная статья по данному явлению, не утратившая значение — работа Антуана Мейе [Meillet 1909]; первым обратил внимание на специфические особенности синхронного сосуществования старой и новой формы прошедшего времени (на французском материале) Эмиль Бенвенист в своей знаменитой статье [Бенвенист 1959]; содержательный обзор предложен Ю. С. Масловым в статье 1964 г. «К утрате простых форм претерита в германских, романских и славянских языках» (включённой в [Маслов 1984/2004: 293—302]). В современной лингвистике различные этапы этого ареально-типологического феномена освещены в цикле работ немецкого германиста В. Абрахама³⁰ [Abraham 1999, 2004]; важные замечания по поводу ареального распределения данного явления в Европе имеются также в статье [Thieroff 2000].

В работах Тироффа и Абрахама выделены следующие этапы перехода аналитических форм в современных европейских языках (и в идиомах переселенцев из Европы) к перфектному значению [Abraham 1999: 13, 2004: 231, 240]. Сюда добавлены некоторые сведения также из других работ.

³⁰ К сожалению, статьи В. Абрахама, претендующие на важные ареально-типологические обобщения, содержат явные ошибки в изложении славянского материала (так, в русском языке форма простого прошедшего времени якобы не изменяется по числу [2004: 234], а в целом ряде славянских языков — русском, украинском, польском, словенском — форма перфекта приобретает модальное значение, примером чему служит загадочное «Russian ЬуГ» [1999: 13, 2004: 231, 240], болгарский язык оказывается утратившим простое прошедшее и плюсквамперфект [1999: 13, 2004: 231]; не говорим о более мелких неточностях).

187

I.  Старое состояние, с различием перфекта и претерита — уже упоминавшийся
выше    «перфект    побережья    Европы»:    скандинавские,    нидерландский³¹,
западнофризский, английский, финский, эстонский, испанский, каталанский, из
современных славянских языков — только некоторые черногорские диалекты
[Lindstedt 2000: 374—375].

II.      Состояние   синонимии  аналитической   формы,   восходящей  к  перфекту
(Present-Anterior)   и   старого   «простого   претерита».   Речь   идёт   о   полной
синонимии («choice in free variation» [Abraham 1999:  14]). Это следующие
идиомы: немецкий, севернофризский, стандартный итальянский, албанский. В
работе   [Squartini,  Bertinetto  2000:  418]   к данным языкам  добавлены  еще
следующие романские идиомы, где в устной речи синтетический претерит не
утрачен:     это     арумынский,     мегленорумынский,     окситанский,     франко-
провансальский, диалекты Нормандии и Валлонии. Для этих систем характерна
(квази)синонимия также нового «сверхсложного» и старого плюсквамперфектов
(об этом соотношении см. в Главе Третьей, 3.2.).

III.   Системы с «маргинальным претеритом», где старый синтетический претерит
сохраняется, но его употребление так или иначе ограничено (письменными
регистрами   языка,   формализованной   устной   речью):   сербохорватский   (в
большей степени собственно сербский, белградский вариант — боснийский и
хорватский варианты сохраняют аорист лишь как архаизм [Lindstedt 2000: 374]),
верхнелужицкий   [Tommola 2000],  румынский,  французский  («большинство
говоров, за исключением лишь некоторых периферийных» [Маслов 1984/2004:
295]).

IV.   Синтетический претерит (и старый плюсквамперфект) утрачены, в системе
господствует новый претерит, восходящий к перфекту (и сверхсложная форма
плюсквамперфекта, там, где она имеется): южнонемецкие диалекты, идиш,
африкаанс, немецкий Пенсильвании, венгерский, северноитальянские диалекты;
сюда    же    относятся    восточно-     и    западнославянские    языки     (кроме
верхнелужицкого), а также словенский³². Сквартини и Бертинетто относят сюда

³¹   О   перфекте   в   нидерландском   и   проблемах,   связанных   с   его семантикой, см. также выше, 2.3.3.

О/Л

В   [Abraham   1999,   2004]   обособлена  также   следующая   стадия, характерная для славянских языков; впрочем, из перечисленных в указанных

188

[Squartini, Bertinetto 2000: 421] также те (северо)итальянские и французские диалекты, где синтетический претерит отсутствует даже в пассивном узусе, «даже как редчайшая морфологическая возможность».

Несмотря на ареальный характер этого (и ряда других) явления в глагольных системах европейских языков, едва ли можно отказать в типологическом статусе сходству между аналогичными процессами, скажем, во французском и в румынском языках — т. е. приписывать его исключительно конвергентным процессам в рамках европейского «языкового союза». В специально посвященной указанному явлению статье [Abraham 2004] убедительно опровергается совершенно фантастическая версия распространения этого явления в Европе, выдвигаемая в [Drinka 2003] (перфект вида «ИМЕТЬ»+причастие якобы представляет собой кальку с латинского³³, а утрата простого прошедшего, функции которого переняла аналитическая форма, якобы получила общеевропейское распространение из северных говоров французского языка! — заметим в качестве курьёза, что авторы «Грамматики Пор-Рояля» 1660 г., Арно и Лансло, считали, напротив, что аналитические «обороты речи» во французском «ведут начало от германцев», [Грамматика... 2000, 190]). В работе Абрахама показано, что развитие аналитического прошедшего носит заведомо независимый характер в трёх германских языках, разделенных территориально (немецкий, восточные диалекты языка идиш и африкаанс)³⁴. Напомним, кроме того, что развитие «результативная конструкция

работах признаков вполне надёжным для славянской группы следует считать только утрату предбудущего (futurum exactum), остальные признаки, по которым выделяется эта стадия, сплошь и рядом сомнительны (см. сноску на предыдущей странице).

³³    Данная точка зрения поддерживалась Ж. Вандриесом и рядом других
историков языка [Маслов 1984/2004: 278—279], но в настоящее время считается
устаревшей; типологическая независимость развития посессивного перфекта в
германских языках показана, например, в  [Бенвенист 1960: 222—224]; см.
особенно критику этой точки зрения у Ю. С. Маслова в указанном разделе
«Очерков по аспектологии» (написанном ещё в 1949 г.).

³⁴     Сам Абрахам связывает семантическую экспансию аналитических
форм в европейских языках с психолингвистическим фактором, а именно, с

189

— перфект — перфективное/простое прошедшее» хорошо известно в целом
ряде языков, не имеющих ничего общего с европейским ареалом.

Употребление двух синонимичных форм перфективного прошедшего (стадии II и III по Тироффу—Абрахаму) в языках Европы обнаруживает зависимость от следующих двух параметров: диалектный/стандартный и устный/письменный регистр языка. Так, в североитальянских диалектах простое прошедшее практически полностью утрачено [Squartini, Bertinetto 2000: 417, Челышева 2001: 110, 123], в то время как в местных разновидностях стандартного (наддиалектного) итальянского оно употребляется. В устном французском также не употребляется простое прошедшее, в то время как оно

большим удобством распознавания слушающим звучащей речи (on-line parsing). Так, принятая в стандартном немецком последовательность SOV менее удобна для анализа, чем S-Aux-OV (где ранее появляющийся вспомогательный глагол своими согласовательными признаками сигнализирует общую синтаксическую структуру предложения). Переход от порядка SOV просто к SVO не происходит, по Абрахаму, потому что конечное положение глагола допускает диктуемое актуальным членением изменение порядка слов, размещающихся между S и V. А это важно для континентальных (нескандинавских) германских языков (в которых, таким образом, «дискурс играет особую роль») и невозможно в SVO-языках, таких, как английский или романские. (Ср. у Е. И. Шендельс: «двухчастная структура перфекта и других аналитических форм обладает тем преимуществом, что, обрамляя предложение, она создаёт большее поле напряжения» [1970: 45, 97]). Соответственно этому тезису в письменном регистре языка (и, соответственно, в литературной норме) развитие аналитических форм задерживается, а формы простого прошедшего времени сохраняются дольше, так как распознавание читателем письменного текста, в отличие от устного, не является строго линейным. Едва ли это объяснение можно считать адекватным; оно объясняет лишь различия внутри группы германских языков, но не может ответить на вопрос о том, почему, например, в славянских языках и во французском (где порядок слов SVO) аналитическая форма также приняла значение нарративного времени

— не говоря уже о неевропейских языках.

190

сохраняется в письменных регистрах. Э. Бенвенист, продемонстрировав ([1959]) противопоставленность аналитического и синтетического прошедшего как принадлежащих двум специфическим планам глагольной системы — «плану истории» и «плану речи» (см. подробнее в Главе первой, 1.7.3), подчёркивает устойчивость «аориста» и невозможность заменить его на бывший перфект в письменном языке. Здесь же указано на необходимость подробного исследования распределения этих двух времён в письменной речи («нам нужны были бы точные статистические данные, основанные на обследовании текстов различных видов, книг и газет» [1959: 278]).

Ряд таких исследований был проведён и показал наличие у простого прошедшего, в отличие от сложного, специфических дискурсивных функций. Согласно работе [Waugh, Momville-Burston 1986] (цит. по [Squartini, Bertinetto 2000: 417]) в газетном языке простое перфективное прошедшее имеет скорее «контрастивную функцию, акцентирующую формальное и логическое членение текста». В этой работе простому прошедшему времени приписывается «инвариант» (general meaning или Gesamtbedeutung в структуралистском понимании), состоящий из трёх элементов значения (semantic marks): 1) дейктическая референция к прошедшему времени; 2) определение «очертаний» события (dimensionalization), или, в более привычной терминологии, совершенный вид; 3) отграничение (detachment) от настоящего момента. Другая, уже не в соавторстве, статья Линды Во [Waugh 1991] посвящена иерархии компонентов семантики французского аориста (о теоретическом значении этой иерархии см. в Главе первой, 1.7.3); здесь отмечено, что простое прошедшее, во-первых, выделяет предложения, содержащие вводное резюме излагаемой ситуации, конечный вывод или «мораль», формулируемые автором, объяснения, примеры, введение новой ситуации («дискурсивная функция»), а во-вторых, выделяет в рамках нарратива те из последовательных ситуаций, на которые автор хочет специально обратить внимание читателя («прагматическая функция», которую можно сравнить с «крупным планом в кино», zooming-in [ibid: 249]); как видим, первое может рассматриваться как частный случай второго. Пример «подытоживающей» дискурсивной функции Passe Simple:

Ainsi parla, pendant près de deux heures, saint Jean-Marie Bouche d'Or chantre des « Français d'abord », qui appelle au « réveil » de ses concitoyens

191

« contre les forces de mort et d'obscurantisme » parce qu'il souhaite que sa France demeure un « pays missionné » (Le Monde, последнее предложение статьи о Ж.-М. Ле Пене) [Waugh 1991: 247]

'Так вещал почти два часа святой Иоанн-Мария Златоуст, певец принципа «Французы прежде всего», призывающий к тому, чтобы его сограждане «поднялись против сил смерти и обскурантизма», ибо желает, чтобы родная Франция по-прежнему была носительницей высшего призвания'

Пример «выделяющей» прагматической функции Passe Simple:

Au début du second set, McEnroe a estimé que le spectacle offert au public était de piètre qualité, et il apostropha vivement Ostoga... [ibid.: 248] 'В  начале  второго  сета Макинрой  счёл,  что  зрелище,  которое  он демонстрирует публике, довольно посредственного качества, и резко прикрикнул на Остогу...'

В этом примере из двух последовательных событий второстепенное, с точки зрения автора, передано аналитическим прошедшим (бывшим перфектом) a estime 'решил', в то время как простое прошедшее выносит из ряда вон выходящее событие на передний план (foregrounding).

Так или иначе, в языке прессы эти две формы ближе к полной синонимии, чем в литературном тексте, где специфически нарративная функция Passe Simple традиционно сохраняется [Squartini, Bertinetto 2000: 417]. Хотя во второй половине XX в. и в сфере художественной литературы появляются нарративы, полностью или преимущественно выдержанные в Passe Compose, начиная с романа Камю «Посторонний», 1942 г. (ср. анализ нарративной функции Passe Compose в этом романе в работе [de Swart, Molendijk, to appear]), для изложения объективной связи событий (например, в учебнике истории) аналитическое прошедшее по-прежнему недопустимо [Бенвенист 1959: 278], а в качестве конкурента простого прошедшего выступает praesens historicum. В таком распределении Э. Даль и Е. Хедин усматривают частичное сохранение перфектной семантики: «Как хорошо известно, французское Passe Compose, первоначально бывшее перфектом, практически вытеснило старый перфектив,

192

Passe Simple, в разговорном французском, хотя последний вполне жив в письменном языке. Тем не менее, Passe Compose стандартно выбирается для изложения прошедших событий в новостях и преобладает в газетном тексте [Wiberg 1995], в то время как соответствующие предложения, допустим, в учебнике истории излагаются скорее в Passe Simple. Есть соблазн интерпретировать это явление как предельно широкую трактовку понятия текущей релевантности, включающее все виды «(свежих) новостей»» [Dahl, Hedin 2000: 399].

В немецком языке в разговорной речи претерит активно вытесняется перфектом; тем не менее имеются некоторые глаголы, реликтово сохраняющие преимущественно претерит — к ним относятся глаголы sein 'быть' и haben 'иметь', а также модальные глаголы. «Даже в тех диалектах, где исчез претерит (во всех южнонемецих диалектах, на юге рейнско-франкской области и в восточно-франкской области), сохранились формы war, wollte и другие. Изоглосса wollte проходит гораздо южнее, чем изоглосса lag(en), ещё дальше на юг проникла изоглосса war, засвидетельствованная во всей Баварии» [Шендельс 1970: 95].

Различие между синонимичными перфектом и претеритом в немецком, как и во французском, играет структурирующую роль в дискурсе, но здесь в качестве маркированной формы выступает не простое прошедшее, а аналитическое: «Перфект вторгается в претеритальное повествование, выполняя архитектоническую функцию, членит повествование на смысловые отрезки. Открывая абзац, он возвещает о том новом, что ожидает читателя; заключая абзац, он подытоживает сказанное; вклиниваясь в абзац, он содержит комментарии автора» [Шендельс 1970: 46]. Учитывая, что перфект в разговорном немецком выполняет и плюсквамперфектные функции (см. ниже, гл. 3), здесь можно видеть и влияние дискурсивных функций, типологически характерных для плюсквамперфекта; в частности, в начале абзаца и более крупных дискурсивных единиц плюсквамперфект выступает как сигнал неактуальности повествования (см. подробнее об этом в указанном месте). Перфект также несёт и прагматическую нагрузку, выступая как форма, тесно связанная с актом коммуникации и дейктическим центром, обращением к читателю, отождествлением авторской точки зрения с точкой зрения одного из персонажей   и   т. п.;    претерит   же   выступает   как   знак   нейтральности

193

«постороннего наблюдателя» [там же: 99]. Возможно различить и некоторые следы эвиденциального значения («смена перспективы происходит, когда рассказчик переходит от объективного описания фактов к своим прдположениям, заключениям или представляет их себе так, как будто он сам их видел», там же: 100).

Похожее распределение наблюдается также и в литературном итальянском [Squartini, Bertinetto 2000: 422—423].

В стандартном (наддиалектном) румынском языке ограничения на употребление синтетического перфективного прошедшего еще сильнее: здесь данная форма присутствует фактически только в письменном языке. Оказывается, что ситуация близка к наблюдаемой во французском языке и отражает дихотомию Бенвениста [Сикацкая 1984, 1985]. «Сложный перфект» (perfectul compus) взаимодействует в художественном нарративе с «простым перфектом» (perfectul simplu) с целью создания оппозиции между повествованием, так или иначе затрагивающим рассказчика, и «объективным» изложением событий, разного рода сентенциями общего характера, выводами и т. п. Показательны примеры рассказа от первого лица, в которых с третьим лицом последовательно употребительна синтетическая форма, а с первым — аналитическая [Сикацкая 1984: 86, 1985: 9]. Корреляция эта не стопроцентна, и внутри третьего лица также различимы градации по степени удалённости от дейктического центра: персонажи, ассоциируемые с рассказчиком, выполняют действия, кодируемые аналитической формой, а противопоставленные ему — синтетической [1985: 9]. Говоря об «отключении» рассказчика от излагаемой ситуации (в контекстах вроде «он пробормотал не мне, а как бы про себя», «я почувствовал себя немного грустно и одиноко»), автор использует синтетическую форму «в прагматических целях» соответствующего воздействия на читателя [1984: 88]. Первоначально (в языке XIX века) в письменном нарративе употреблялся исключительно «простой перфект», а «сложный» вторгался в него только в передаче устной речи; картина подобной эволюции вполне напоминает французскую.

В современном сербохорватском «аорист образуется почти исключительно от глаголов совершенного вида» [Кречмер, Невекловский 2005: 164]; он практически утрачен в живых говорах (сохраняясь только в некоторых

194

говорах штокавского диалекта, в частности, именно среди пограничных румынскому), «он более присущ письменным формам языка, особенно беллетристике» [там же]. Интересно, что его оттеснению в область письменной речи предшествовало развитие дополнительных значений, так что данные формы следует считать квазисинонимичными. Кроме временного, аорист имеет значения, не свойственные произошедшему из перфекта простому прошедшему, а именно модальное:

Dobro, kad neces da ucutis, ja odoh u kafanu 'Ладно, если не замолчишь, я пошёл в кафе'

и «гномическое (вневременное, афористическое... обычно в пословицах и т. п.)»:

Niko se ne ogreja na tudem ognjištu

'Никто не может согреться (букв, согрелся) чужим огнём' [там же].

Похожая картина — квазисинонимия перфекта и претерита — судя по [de Hoop et al. 2004], имеется в нидерландском языке (о проблеме «аористического дрейфа» в нидерландском см. подробнее выше, 2.3.3). Здесь простое прошедшее время, согласно этой работе, вытесняется аналитическим, но «всё ещё используется в ограниченном числе контекстов, например, с наречиями (toen 'тогда', vroeger 'ранее')» [ibid.: 1080], а также (в отличие от бывшего перфекта) употребительна в хабитуальных контекстах, что демонстрирует известное сходство со специализацией старого претерита на общефактическом значении в сербохорватском:

Ik fietste iedere dag naan mijn werk [ibid.]

'Я ездил(а) каждый день на работу на велосипеде'

Прагматические различия между перфектом и старым претеритом на начальной стадии экспансии молодой формы отмечены в аккадском языке [Anderson L. 1982: 243, семантическая карта на с. 246]. Здесь перфект (происходящий от dativus ethicus)  в староаккадский период употреблялтся

195

параллельно со старым претеритом только в контекстах «сильного утверждения» (strong assertion); этот этап предшествовал вытеснению старого претерита в модальную область (там же: 247).

За пределами Европы стадия полностью синонимичного употребления показателей (бывшего) перфекта и простого прошедшего представлена также в современном суахили [Громова 2005]³⁵. Здесь показатель -//- первоначально выступал в значении «простого прошедшего», «абсолютного времени» [Contini-

Morava 1989], а -те------- в перфектном значении («завершение действия и/или

результирующее состояние, [Ashton 1944]), показатель -е---------- так называемый

«старый перфект», имеющий весьма разнообразные значения в прочих языках банту — также в аористическом значении. «Возможно, что именнно в силу того, что конкретные реализации видо-временных значений характеризуются высокой степенью вариативности, нечёткости, зыбкости и изменчивостью границ между отдельными градациями, в суахили прослеживается тенденция к ограничению формального разнообразия» [там же: 154]. Действительно, в современных текстах форма на -е предстаёт реликтовой, а формы -те- и -U-выступают в одинаковых контекстах:

Mwenyekiti amewataka viongozi wa Chama cha Mapinduzi kuhamasisha

wananchi…

'Председатель     призвал     руководителей     Революционной     партии

воодушевить народ...'

Aliwataka viongozi hao kupita nyumba hadi nyumba ….

'Он призвал этих руководителей пойти в каждый дом...'

В роли нового показателя перфектного/относительно-временного значения выступает грамматикализованный формант -sha-<-isha- 'заканчивать'; в сочетании с показателями претерита он даёт синонимичные показатели (плюсквамперфектного характера) -mesha- и -lisha- [там же].

Семантическое сближение перфекта и претерита в гератском диалекте языка дари (а также еще в целом ряде иранских диалектов) поддерживается

³⁵ Примеры и ссылки на литературу взяты из распечатки к этому докладу Н. В. Громовой.

196

фонетически. Ю. А. Иоаннесян, указывая в грамматике «собственное» значение гератского перфекта — «совершившееся действие, тесно связанное своим результатом с моментом речи» [1999:71] — в примечаниях к этому месту отмечает, что «стяженные формы перфекта фонетичнски сильно сближаются с претеритными: xaridím - xaridim, gereftí - gerefti, âmâdin - âmâdin, поэтому различить их бывает сложно. Формальным критерием выступает ударение, если в претерите оно приходится на последний слог основы, то в перфекте — на личное окончание, что не решает проблемы. К неустойчивости ударения в претерите добавляется то, что в силу функциональной близости оба эти времени часто чередуются:

i asp-e bace-ye pâdšâ boborda dar tavila kad

'Эту лошадь царевич отвёл и поставил в конюшне'

Возникает вопрос, является ли boborda формой перфекта или претерита, образовавшейся из bobordak» [там же: 124].

Этим фактором, на наш взгляд, объясняется и нетипичное сосуществование в глагольной системе гератского диалекта двух синонимичных форм перфекта — с приставкой Ы- и без неё («перфект представлен двумя формами... значение которых идентично, как явствует из их параллельного употребления в одной фразе для выражения последовательно совершаемых одним лицом действий», [там же: 71]); форма с приставкой Ы- сохраняется именно ввиду фонетического и семантического сближения бесприставочного варианта с формой претерита³⁶.

³⁶ Исторически Ы- в иранских языках — вероятно, приставка-перфективизатор с локативным значением ('из', 'от'), затем утратившим его и превратившимся в показатель перфектива (ср. рус. «пустые превербы» вроде с-делать или no-строить) [Шарова 1976]. В классическом персидско-таджикском языке формы претерита с Ы- и без Ы- в значительном количестве случаев полностью синонимичны (что дало основание, например, Ж. Лазару говорить об отсутствии грамматического содержания у этого префикса), однако семантика совершенного вида в некоторых контекстах всё же еще вычленяется (см.

197

Семантическое и формальное смешение перфекта с перфективным претеритом, как хорошо известно, характерно и для латинского языка; парадигма так называемого Perfectum соединяет в нём формы, восходящие к индоевропейскому аористу (вроде scrip-s-i 'я написал', сигматический аорист) и к индоевропейскому перфекту {ce-cid-i 'я упал', редупликация).

Наконец, вне западноевропейского ареала отмечен и случай дискурсивного распределения подобных форм: так, ситуация в удинском языке [Т. А. Майсак, личное сообщение; данные неопубликованной грамматики W. Schulze] очень близко стоит к тому, что мы видим, например, в немецком. Здесь имеются формы претерита (показатель -/-) и так называемого «перфекта» (-е-); эти формы сплошь и рядом употребляются в очень близких функциях и могут рассматриваться как воплощающие один элемент видо-временной парадигмы. В одном из удинских диалектов, октомберийском, уже налицо хорошо известная ситуация утраты претерита и господства во всех контекстах, типичных для простого прошедшего, формы на -е-. В других двух, варташенском и ниджском, для перфекта (наряду с контекстами, свойственными и претериту) характерны собственно результативные употребления:

bezi mozi-ne ac-e šo-t'-o-z xa %-esa

Я:ПОСС телёнок-З.ЕД потеряться-ПЕРФ УДАЛ-ОБЛ-ДАТ-1 .ЕД искать-ПРЕЗ

'Мой телёнок потерялся. Ищу (поищу) его'.

а кроме того, он употребляется в контекстах передачи «фоновой» информации (backgrounding) и при обозначении временного интервала в прошлом (особенно в зачинах повествований):

указанную работу Е. Н. Шаровой), особенно у глаголов типа 'уходить' (совпадение значения приставки и корня даёт чисто перфективирующее значение — так называемый «эффект Вея—Схоневелда»: [Vey 1952], [Кронгауз 1998]). В современном литературном персидском данный преверб употребляется только в сослагательном и повелительном наклонении, без собственно семантических различий [там же].

198

ba-ne-k-e sapasc'ag me-t'-ai ba-ne-k-e-i xib gar

быть-ЗЕД-ПЕРФ один король БЛИЗ-ОБЛ-РОД2 быть-ЗЕД-ПЕРФ-ПРОШ три сын

sa vaxt'-afikir-re-b-i… [GD 60]

один время-ДАТ думать-ЗЕД-вспом-ПРОШ

'Жил-был король, у которого было три сына. Однажды он подумал.

Отметим, что в приведённом нами контексте параллельно с перфектом выступает и образованный от перфекта плюсквамперфект (ba-ne-ke-i); употребление плюсквамперфекта в данной дискурсивной функции хорошо известно (подробнее см. в главе 3).

Исследование письменных источников для тех языков, где ныне старая форма утрачена полностью (или сохраняется для очень ограниченного класса глаголов), также показывает, что эти языки прошли через достаточно долгий период сосуществования двух синонимичных форм. Естественно, старые формы дольше сохраняются в текстах, отражающих литературный регистр языка; но и документы, стоящие ближе к неформальному регистру (в тех случаях, когда таковые сохранились) на протяжении некоторого времени демонстрируют конкуренцию в тождественных контекстах новой формы (бывшего перфекта) и старого (перфективного) прошедшего.

Например, в письменных памятниках раннего периода языка африкаанс, близко отражающих разговорную речь (XVIII в.) в претеритной позиции представлены как (морфологические) претериты, так и перфекты [Conradie 1999: 28—33, обобщающая таблица по памятникам: ibid: 34]; начиная с XIX в. синтетический претерит сохраняется только для ограниченного количества модальных глаголов. В памятниках же XVII—XVIII вв., ориентированных на литературный нидерландский язык (в котором противопоставление претерита и перфекта сохранялось дольше и отчасти сохраняется и ныне), преобладает синтетический претерит [Conradie 1999: 25—28, таблица: ibid: 33]. Если бы исследователь проигнорировал указанное разделение памятников, исчезновение синтетического претерита в литературных текстах XIX в. выглядело бы «мгновенным»; в действительности за этой картиной стоит лишь социолингвистическая «революция», а именнно проникновение разговорного

199

языка африкаанс в литературный регистр, где ранее выступал стандартный нидерландский (или, по крайней мере, идиом, на него ориентирующийся).

Завершающую стадию аналогичного процесса отражают древнерусские письменные памятники, причём не только литературные, но и такие, как берестяные грамоты, отражающие неформальный, максимально близкий к разговорному язык. Не будем останавливаться на проблеме того, когда именно произошёл переход восточнославянского аналитического перфекта в простое прошедшее время и существовали ли вообще когда-либо синтетический аорист и особенно имперфект в живой древнерусской речи. Тот и другой вопрос являются предметом давней ожесточённой дискусии в славистике. Конкурируют два основных подхода, согласно которым соотношение между синтетическими (аорист, имперфект) и аналитическим прошедшим было актуально в разговорном древнерусском по крайней мере до XIII в. [Истрина 1923, Кузнецов 1959], либо же синтетические формы были утрачены ещё в дописьменную эпоху [Issatschenko 1980-1983; Горшкова, Хабургаев 1981; Успенский 1987]; ср. обзор этих версий в [Klenin 1993], [Tommola 2000: 460], [Петрухин 2004: 74—76]. Но несомненно, что на протяжении достаточно долгого периода (вплоть до эпохи Петра Великого) сохранялась специфическая ситуация, при которой формы синтетических прошедших времён отсутствовали в устной речи, хотя употреблялись в письменных текстах.

К совершенно схожим выводам приходят, по-видимому, независимые друг от друга (и проведённые на разном материале) исследования [Tommola 1993] и [Зализняк 1995/2004]). X. Томмола, изучавший древнерусские литературные нарративы, замечает, что наблюдаемая картина «не заменяет живого употребления этих форм, но показывает, что люди должны были на протяжении многих веков после „исчезновения" понимать их. Очень долго, как можно судить, имела место ситуация, напоминающая современную французскую, когда носители встречают при чтении и понимают Passe Simple, хотя никогда и не используют его в речи» [Tommola 2000: 460]. А. А. Зализняк на материале древнерусских берестяных грамот показывает, что на фоне отмеченного с самого раннего периода безусловного преобладания формы, восходящей к перфекту (она свободно употребляется в нарративных контекстах, с указанием точного времени и т. п.), тексты демонстрируют также и употребление аориста в составе официальных документов и формул книжного

200

языка; «во всех этих случаях отличие имперфекта и аориста от перфекта, по-видимому, не смысловое, а лишь стилистическое» [Зализняк 1995/2004: 173]. Таким образом, «аорист был не позднее XII в. (возможно, и раньше) оттеснён в сферу пассивного знания: в обыденной устной речи он уже не употреблялся — его заменил перфект, ставший универсальным выразителем прошедшего времени. Однако носители языка всё ещё без труда понимали аористы при чтении или слушании читаемого текста и правильно (с морфологической и семантической точки зрения) их употребляли, когда писали летописный или официальный текст» [там же: 174].

Выводы Зализняка сопровождаются ареально-типологическими параллелями (не столь частыми в этой недавней, но уже классической работе): «Вытеснение аориста перфектом в др.-р. языке — часть большой ареальной проблемы вытеснения простого прошедшего сложным (актуальной, в частности, для многих славянских, романских, германских и иных языков Европы). Можно найти в живых языках почти все промежуточные ступени этого процесса. Для Руси XI—XIII в., по-видимому, можно предполагать стадию, близкую к современному французскому языку, где форма passe simple (весьма близкая по функции к аористу) полностью отсутствует в разговорной речи, но свободно используется в литературных и сходных с ними текстах, не вызывая при этом трудностей у читателя. Другой возможный аналог — современный сербохорватский язык, где аорист редко употребляется в разговорном языке, сохраняясь главным образом в художественных произведениях» [там же].

Случай равноправного функционирования перфекта и простого прошедшего отмечен также и в языках, где перфект имеет эвиденциальную семантику. В качестве примера приведём коми-зырянский язык.

Коми-зырянский перфект (подобно выше разобранным болгарскому или арчинскому языкам, где эти значения размежевались) сохраняет и перфектное значение (достигнутого состояния или актуального события), и эвиденциальное (неочевидность действия, инферентив, пересказывательность); на равноправие этих функций данной формы указал Б. А. Серебренников [1960: 63]. В этой работе, между прочим, графически представлена (при помощи «вилки») диахроническая схема «расщепления значения перфекта»: «на базе прежнего

201

значения результативности возникло другое значение, выражающееся в способности перфекта обозначать действие, лично не наблюдавшееся говорящим»: таким образом, предвосхищен подход таких работ, как [Bybee et al. 1994] или [Tatevosov 2001] (точка зрения Серебренникова даже ближе к высказанной в последней из этих работ, коль скоро исходным значением полагается результативное). Оказывается, что в нарративе, где речь идёт о незасвидетельствованном событии, перфект в эвиденциальном значении может чередоваться с претеритом (не несущим такой семантики):

Джынвыйб йбй старукалбн висьталбмысь сшб тбдмашс: ... немецъяс кылбмабсь, мый деревняб кольбма уджалысь йбз депутатъяс областной Советса членлбн семья. Найбс купены да сшб жб вояс бшбдкны кыдз выло, керка водзладорас, а керкасб бзтюны.

'От полоумной старухи он узнал: ... немцы услышали, что в деревне осталась семья члена областного Совета депутатов трудящихся. Их схватили в ту же ночь, повесили на берёзе, возле дома, а дом зажгли'

По контексту, согласно Серебренникову, в первом случае ожидалась бы форма перфекта тбдмалбма 'узнал' — видимо, ситуация 'он узнал' входит в пересказываемую информацию. Далее в пересказе слов старухи сперва употреблены перфекты ('услышали', 'осталось'), но действия 'схватили', 'повесили' и 'зажгли', дважды входящие в пересказывательный контекст, излагаются в претерите.

Конечно, следует учитывать и объяснение этого факта, предлагаемое самим Б. А. Серебренниковым: «В коми-зырянском языке, очевидно под влиянием русского языка, возникла тенденция к нарушению правил употребления перфекта в модальном значении» [там же: 64]. Но в принципе смешение перфекта и простого прошедшего возможно и в связи с тем, что в одном и том же языке перфект может развивать, наряду с эвиденциальными, и значения, близкие к чисто претеритальным (ср. ситуацию в болгарском языке); в этой связи особенно важно то, что в коми-зырянском языке в XX веке появляется новая конструкция результатива, приобретающего и перфектные значения, посессивно-безличного типа, буквально «у меня долго спалось» ([Leinonen 2004:  272 ff]);  как отмечал Д. В. Бубрих  [1949:   124—125], они

202

ареально связаны с русскими диалектными «результативами с некоторыми чертами перфекта» [Недялков, Яхонтов 1983] типау меня дурного не боено 'я не боюсь дурного':

Менам дыр    узь-с-бма

я:ГЕН   долго    спать-РЕФЛ-ПЕРФ:ЗЕД

'Я проспал (долго)'

Не исключено, что наблюдаемая картина (с варьированием претерита и пересказывательного перфекта) облегчается генетической связью между перфектом и простым прошедшим, позволяющей им выступать в качестве синонимов, вероятно, также с дополнительной дискурсивной нагрузкой.

Противопоставления между синонимичными претеритами, связанные с дискурсивными прагматическими функциями, не обязательно связаны с «перфектным» путём грамматикализации простого прошедшего; более того, соответствующие функции могут быть непосредственно мотивированы изначальным значением конструкции. Примером может служить каталанский язык, в котором развился редкий, хотя и не уникальный среди романских языков³⁷ новый аналитический перфектив (так называемый perfet perifrastic со вспомогательным глаголом апаг 'идти' (vaig cantar 'я спел'). Старый синтетический перфектив, восходящий к латинскому перфекту, в (литературном) языке также сохраняется, хотя сужает сферу употребления, по функции приближаясь к показателю, используемому для рассказа о последовательных событиях (т. н. нарративу: [Dahl 1985: 70]).

Важным параметром разграничения между формой старого и нового является регистр языка: указанная конструкция является разговорной (colloquial) [Squartini, Bertinetto 2000: 426] и в устной речи представляет собой

³⁷ Такие формы — состоящие из презенса глагола / 'идти' (Ъа 'идёт') и инфинитива — представлены еще в архаичных пиренейских говорах Гаскони (Челышева 2001: 331): Que s'em ba i ta Pau 'Он уехал в По'; прямой генетической связи здесь нет (употреблен глагол, восходящий к ire и vadere, a не к ambulare).

203

«употребляемый по умолчанию показатель прошедшего времени» [Detges 2004: 212].

Диахронически эта форма восходит к распространённой в средние века в галло-романской зоне и Каталонии конструкции «идти + инфинитив», означавшей «внезапное начало действия» [ibid.: 213—214]; которая уже в ранний период стала использоваться для структурирования дискурса, выделяя «особо важные» события (естественное расширение семантики — от «внезапности» до «важности»). Наиболее частотный глагол, с которым она встречается в средневековых (старофранцузских и старокаталанских) романских текстах —ferir 'ударять, бить, сражаться', причём в повествованиях о битвах, где, конечно же, то, что герои вступили в столкновение, не является неожиданным; данная форма выделяет наиболее важные, акцентуируемые говорящим, «драматические» события:

En mi le camp amdui s'entr'encutrerent

Si se vunt ferir, granz colps s'entredunerent (Песнь о Роланде, 3567—3568) 'Посредине поля оба встретились и стали биться (~и давай биться); сильные удары наносили они друг другу'

Во французском и окситанском этот оборот вышел из употребления в XVI-XVII в. [ibid.: 220], в то время как в каталанском уже с начала XIV века его специфическая дискурсивная функция начинает стираться; тем не менее вплоть до XVIII века конструкция с апаг преобладает в контекстах с выделением событий, так или иначе важных для ситуации речевого акта (foregrounding): так, «в пассажах, повествующих о вспышке чумы в 1651 году... апаг + inf. гораздо более частотен в тех разделах, где автор повествует о смерти собственной семьи» [ibid.: 222].

2.4.2. «Обратное» распределение бывшего перфекта и старого претерита по временной дистанции: румынские диалекты, карачаево-балкарский

Особый случай дополнительной дифференциации представлен в олтенских диалектах румынского языка [Squartini, Bertinetto 2000: 418, Лухт,

204

Нарумов 2001: 602]: здесь сохраняются обе формы, но с распределением, связанным с временной дистанцией. Эта ситуация лишь внешне напоминает положение дел в испанском или в каталанском языках, где перфект имеет, помимо характерных для этой категорий, связанное с суточным циклом «сегодняшнее» значение; в названных диалектах, напротив, форма, восходящая к аналитическому перфекту, используется для обозначения «не сегодняшних» событий, в то время как значение недавнего события имеет, напротив, синтетическое прошедшее, употребление которого ограничено предельными контекстами: возможно сказать bau un pahar си ара 'он выпил стакан воды', но не просто *Ьаи 'он пил, он выпил'. Подобное распределение («инвертированное соотношение», по [Лухт, Нарумов 2001]) не может быть прямым продолжением раннероманской ситуации и является продуктом вторичной дифференциации (полностью) синонимичных форм перфективного прошедшего. Оно может также быть связано с ареальным влиянием «балканского» соотношения «перфект vs. аорист», где перфект обычно представляет собой показатель с резко ограниченным набором употреблений, утративший базовое значение «текущей релевантности», а аорист активно употребляется в характерных для перфекта контекстах [Lindstedt 2000]. Акциональное ограничение может быть связано с влиянием сербохорватского языка, где отмечены схожие явления (ср. выше, раздел 2.4.1; данная версия приводится в [Squartini, Bertinetto 2000: 419] со ссылкой на Линдстедта).

Указанное распределение, возможно, находит типологическую параллель в карачаево-балкарском языке. Здесь имеются две формы претерита: одна из них представляет собою старый общетюркский претерит на -ди, другая же (на -ган) в большинстве тюркских языков является перфектом либо эвиденциальной формой (перфектного же происхождения). Обычно они рассматриваются как синонимичные вариативные формы «прошедшего в настоящем» ([Алиев 1968: 114—115]). Оказывается, что в некоторых контекстах информанты действительно не усматривают различия между семантикой этих форм, а в некоторых усматривают различие, связанное с противопоставлением по временной дистанции, и это противопоставление опять-таки обратное по отношению с тем, что ожидалось бы с точки зрения диахронии этих форм [А. Б. Шлуинский, устное сообщение]:

205

kerim kel-di

Керим   приходить-ПРШ

'Керим пришел' («только что»)

kerim kel-gen-di

Керим   приходить-ПЕРФ-ЗЕД

'Керим пришел' («давно»)

kerim kitap-nï               al-d^ï

Керим книга- АКК             брать-ПЕРФ

'Керим взял книгу' («только что»)
kerim kitap-nï               al-yan-di'

Керим   книга-АКК         брать-ПЕРФ-З.ЕД 'Керим взял книгу' («вообще взял»)

kerim üj-de                   kal-d^ï

Керим   дом-ЛОК               остаться-ПРШ

kerim üj-de                   kal-yan-di'

Керим   дом-ЛОК               остаться-ПЕРФ-З.ЕД

'Керим остался дома' (разницы нет)

kerim ket-ti

Керим   уходить-ПРШ

kerim ket-ken-di

Керим   уходить-ПЕРФ-З.ЕД

'Керим ушел' (разницы нет)

Отметим также то, что с глаголом состояния 'оставаться' разницы не наблюдается, а с глаголами 'приходить' и 'брать' (но не 'уходить') информанты выбирают такое же расщепление интерпретаций, как и в румынском языке, где оно выступает только при предельных глаголах. Впрочем, для более надёжной интерпретации карачаево-балкарских фактов всё же необходим больший материал.

Таким образом, происходит «забвение внутренней формы» на стадии синонимии: синхронное распределение форм не соответствует их этимологии. В чём-то   близкие   феномены   диахронического   развития   синонимичных   пар

206

«перфект—претерит» отмечал Ю. С. Маслов [Маслов 1984/2004: 298, статья 1964 г.]: «Вместе с тем даже полная потеря бывшим перфектом его специфического оттенка не обязательно приводит к гибели именно более старой формы прошедшего времени. Абсолютные синонимы не удерживаются в языке. Но выпасть из языка может в аналогичной ситуации и бывший перфект (как это бьшо в греческом языке эпохи эллинизма) либо же обе конкурирующие формы могут объединиться в одном классе форм (ср. латинский «перфект») или даже слиться в одной парадигме (как это предполагается в отношении германского сильного претерита)». Подробно к обсуждению данного феномена, небезынтересного с теоретической точки зрения, мы вернёмся в заключении к настоящей главе и в выводах диссертации.

2.4.3. «Длинная» и «краткая/неспрягаемая» формы простого прошедшего

Как и в случае диахронически более «старых» предшественников перфективного/простого прошедшего — а именно стадий результатива и перфекта, мы встречаем пары форм, соотносящиеся по признаку степени формальной и парадигматической маркированности — иными словами, синхронно сосуществуют формы, одна из которых морфологически сложнее и несёт значения еще нескольких грамматических категорий (лица, числа, рода и т. п.), а другая морфологически проще, и часть категорий остаются в ней невыраженными.

В целом ряде случаев данные пары опять же связаны с проблематикой абсолютного употребления нефинитных форм в предикативной функции, которые затем факультативно присоединяют лично-числовые показатели согласно [Калинина 2001]; однако целый ряд подобных форм отмечен в языках с иным строем глагольной парадигмы; довольно часто такое соотношение можно рассматривать не как продукт наращения нефинитной формы, а напротив, как продукт усечения лично-числовой.

С типологической точки зрения — в том числе и с точки зрения соотношения синонимичных глагольных форм — интерес представляет так

207

называемый безэлевый перфект, открытый А. А. Зализняком на материале новгородских берестяных грамот (в других древнерусских памятниках, в том числе несущих влияние древненовгородского диалекта, он не отмечен). Форма эта изредка встречается в грамотах XIII-XV веков, то есть относится ко времени, когда л-форма (исторически славянский перфект) уже заведомо представляла собой в древнерусском языке простое прошедшее, а аорист уже утратил собственное своё значение (даже в письменном регистре) и функционировал просто как «более высокий» аналог перфекта. В настоящее время известно всего шесть надёжных примеров безэлевого перфекта, причем все они относятся к мужскому роду единственного числа.

Морфологически он отличается от перфекта тем, что суффикс причастия -л- у него усечен вместе с окончанием; так как перфект 3 л. в берестяных грамотах практически всегда употребляется без связки, то «в 3-м лице [безэлевый перфект] неотличим от аориста (по крайней мере, для тех глаголов, которые реально встретились в данной форме)» [Зализняк 1995/2004: 144]. Таким образом, безэлевый перфект может рассматриваться также как несогласованный аорист 3 ед., к которому (в 1 л. и 2 л.) добавлена связка. Просто как аорист с избыточной связкой эту форму мешают трактовать примеры 1 лица ед. ч., а именно взл №см<ь>³⁸ 'я взял' (в грамоте № 482, XIII в.,

см. также ниже) и особенно посласмь 'я послал' (в грамоте из Старой Руссы № 39, конец XIV — начало XV в., находка 2004 г.), где начальный слог связки подвергнут элизии, — вместо *взлхъ ксмъ, *послахъ ксмъ. Пример посласмь

выступает, кроме того, свидетельством начинавшегося процесса грамматикализации безэлевого перфекта уже как синтетической, а не аналитической формы, и превращением форм вспомогательного глагола 'быть' в личные окончания, что является характерным морфологическим последствием

³⁸ Здесь и далее при цитировании берестяных грамот элементы характерной для них бытовой орфографии (в частности, смешения о-ъ, е-ъ-гь) нормализуются; буквы, соответствующие стандартной орфографической записи, но в реальном тексте заменённые на иную допустимую в бытовой орфографии букву, даются в угловых скобках; в конъектурах нормализация проводится без оговорок.

208

семантического перехода от собственно перфектного значения к значению простого прошедшего [Bybee, Dahl 1989]; ср. аналогичное развитие л-перфекта в польском языке (poslalem)³⁹.

Семантика безэлевого перфекта, насколько можно судить по немногочисленным примерам, не отличается от позднедревнерусской семантики простого прошедшего (воплощаемой также обычным л-перфектом и — в официальных текстом — аористом). Не наблюдается (насколько можно судить по ныне имеющемуся ограниченному материалу) каких-либо правил распределения между обычным и безэлевым перфектом: напротив, эти формы употребляются в практически тождественных контекстах. Особенно характерен пример употребления обычного и безэлевого перфекта от одного и того же глагола одним и тем же носителем древненовгородского диалекта [там же: 497—498]. Берестяные грамоты №№ 480 и 482 (80-е-90-е годы XIII в.) написаны одним почерком, и в них имеются следующие примеры:

Бэл  ксм<ъ> Пулшь наца(те во)з(ъ о)вса и лон<ь>скоко и нинешнеко

(№ 482)

'Я   взял   пятнадцать   возов   овса   —   и   прошлогоднего   [оброка]   и

нынешнего'

³⁹ Славянские формы прошедшего времени, внешне похожие на безэлевый перфект, отмечены в южных диалектах кашубского языка. «В 3-м лице единственного числа вместо форм ona trzimata 'она держала', ona wzata 'она взяла' используются стяжённые формы, соответственно ona trzima, ona wza» [Дуличенко 2005: 393]. Указанное стяжение происходит, естественно, только в формах женского рода. В древненовгородских формах безэлевого перфекта женского или среднего рода в принципе можно предполагать подобное же развитие, а не просто усечение: фонетические условия здесь были близки к кашубским (о раннем переходе [л] в северных говорах в [1] или [w] и об отражении этого явления в берестяных грамотах см., например, [Зализняк 1995/2004: 80]). Правда, представляет сложность мужской род, где имеется ненулевое окончание -е и при такой гипотезе надо предполагать выпадение мягкого [л']: взяле > *взяе > взя.

209

(В)злл<ъ> №см<ь>... ино томуо исправа (№ 480) 'Я взял... то этому [делу] суд'

Грамота № 482 представляет собой отчет управляющего о сборе оброка и о возникающих в связи с этим коллизиях; от грамоты № 480 сохранился лишь небольшой фрагмент (выше она приведена практически полностью), но и она, судя по всему, относится к этой же категории документов; во всяком случае, нет специальных оснований предполагать, что слова 'я взял' в этих двух примерах выступают в принципиально разных контекстах, и что обычный и безэлевый перфект несут здесь различную семантику. В грамоте Ст. Р. № 39, помимо уже цитировавшегося безэлевого перфекта (посласмь), употреблён также и обычный перфект 2 л. ед. ч. без связки (А продай, как и тгь, по тому же ли то продоле 'А продай [бочки вина], как и те, за ту же цену, что и то продал').

А. А. Зализняк допускает [там же: 144—145] связь с безэлевым перфектом также загадочной словоформы пришь, известной по трём источникам более раннего времени, чем собственно безэлевый перфект, а именно по берестяным грамотам №№ 675 и 821 и по евангельской цитате в Житии Феодосия из Успенского сборника (всё это памятники XII в.). Во всех трёх известных контекстах она, по-видимому, эквивалентна действительному причастию прошедшего времени пришьдъ 'придя' (но, в отличие от него, не согласуется с определяемым существительным по роду и числу). Существенно также, что в обоих примерах из берестяных грамот она выступает в синтаксической позиции, где в древнерусском языке были допустимы как причастие указанного типа, так и verbum finitum: пример А нынгь въкоупъникгъ приш<ъ> и съгонилгь (грамота № 821), так как причастия могли выступать в сочинительной конструкции, допускает и интерпретации 'А потом соарендаторы пришли и согнали', и 'А потом соарендаторы, придя, согнали'.

По мнению В. Вермеера (приводится там же), это аналогический вариант причастия, построенный от перфекта пришьлъ по образцу соотношения типа умьрълъ: умьръ. Согласно Зализняку, «словоформа пришь обнаруживает значительную близость к формам безэлевого перфекта... Во-первых, и та и другие построены приёмом усечения. Во-вторых, и та и другие ведут себя как неизменяемые формы... Весьма близки и функции этих форм (так, в № 675 и

210

821 пришь можно приравнять по функции как к причастию, так и к перфекту). Вырисовывается, таким образом, некая отсутствующая в книжном языке неизменяемая форма, выражающая отнесение к прошедшему времени» [там же: 145].

В эвенкийском языке [И. Недялков, В. Недялков 1983] имеются синонимичные формы перфективного прошедшего, по морфологической структуре и системным взаимоотношениям близкие древненовгородскому соотношению «аорист и стандартный перфект с одной стороны — безэлевый перфект и форма пришь с другой стороны». Диахронически, однако, соотношение здесь обратное, и эти формы принадлежат как раз к типу нефинитных сказуемых с лично-числовыми показателями [о системе эвенкийских причастий и их вторичной «финитизации» см. Калинина 2001: 62—64].

В эвенкийской глагольной системе сосуществуют перфективное причастие в предикативном употреблении форме {локо-чд 'повесивший', 'он повесил') и форма перфективного прошедшего времени с личным окончанием (локо-чд-н), «которое предположительно и происходит от предикативного употребления перфективного причастия» [там же: 127]; первое «выступает как синоним» второго [там же]. Таким образом, перед нами пример «наслаивания» двух форм, из которых одна морфологически и парадигматически редуцирована сравнительно с другой: «причастие отличается от прошедшего тем, что не изменяется по лицам и различает лишь число» [там же]. Именно причастие предпочитается в нарративе, в то время как в диалоге, где маркирование лица более важно, удельный вес предикативного причастия резко падает.

Нефинитная форма в предикативном употреблении присуща в эвенкийском в основном фольклорным текстам, а в XX веке её частотность падает [там же]. Таким образом, в эвенкийском форма перфективного прошедшего с личным окончанием, скорее всего, также прошла через результативно-перфектную стадию, прежде чем приобрести значение простого прошедшего. Но и подобное употребление нефинитной формы тоже не является первичным. Перед нами образец параллельного развития диахронически старшей и младшей глагольных форм, первоначально имевших иную семантику.

211

Непосредственно сопоставимо с эвенкийской ситуацией соотношение форм перфективного прошедшего в авадхи [Липеровский 1997: 179—184]. Как мы уже упоминали (см. выше, раздел 2.3.3), глагол в этом времени также имеет две парадигмы, одна из которых восходит к неспрягаемому причастию, а вторая — к такому же причастию с лично-числовыми флексиями; эти типы парадигм контаминируются, но при известных ограничениях, связанных с переходностью глагола.

Кроме того, — что находит соответствие уже скорее в древненовгородском материале, если принять гипотезу А. А. Зализняка относительно функций формы пришь — в авадхи имеется и неизменяемая форма «прошедшего автономного» времени, неспособная «дифференцировать значения лица, числа и рода» и являющаяся «немаркированной по сравнению с другими формами, имеющимися в рамках простого автономного времени» [там же: 183]. Эта форма, подобно новгородскому пришь, ограничена лексически, встречаясь прежде всего с глаголами de- 'давать', 1е- 'брать', каг- 'делать' (только эти глаголы имеют особую претеритальную основу: din(h)- и т. п.); впрочем, существует и реже употребляемый продуктивный аффикс недиферренцированного прошедшего времени: -а, совпадающий с показателем 2 л. ед. ч.; в обоих случаях значение времени формально выражено.

Рассматривавшиеся выше древненовгородские формы, в отличие от форм эвенкийского языка, явились продуктом вторичного усечения; то есть древнерусский «стандартный» перфект и спрягаемый аорист исходны, а «краткие» словоформы прошедшего времени — формально вторичны. Но и в этом случае результатом изменения является сосуществование в парадигме «специфицированной» и «неспецифицированной» (тяготеющей к неизменяемости) форм прошедшего, причем в обоих случаях появление вторых связано с предикативным употреблением нефинитных форм. Формы авадхи представляют параллель к обеим системам — с одной стороны, сохраняется старое предикативное употребление причастия, с другой стороны, развивается новая неизменяемая форма, выражающая однозначную референцию к прошедшему.

Указанная тенденция связана, безусловно, с детально изученным в рамках     теории     грамматикализации      феноменом      фонологической      и

212

морфологической редукции форм по мере приобретения ими более поздних значений — а именно к таким и относятся перфектив и претерит ([Bybee et al. 1994: 52]; квантитативный анализ фонологической редукции сильнее грамматикализованных показателей: [ibid.: 106—115]). Одновременно система сохраняет и парадигматически более «специфицированную» форму для эксплицитной передачи грамматических значений (принципиально схожее явление наблюдается и в процессе утраты перфектом связки при переходе к простому прошедшему; см. выше).

Специально отметим, что по крайней мере не все из только что обсуждавшихся неспецифицированных по признакам лица и числа форм перфектива можно трактовать единственно как абсолютно употребляемые нефинитные формы. Во-первых, они морфологически маркированы по признаку перфективного прошедшего, изъявительного наклонения, и не выступают в прочих контекстах. Во-вторых, они (кроме древнерусского пришь) употребительны, судя по примерам, в контекстах, где отсутствуют «нормальные» формы прошедшего времени с полным набором выраженных признаков.

2.5. Выводы

В данной главе мы рассмотрели типы соотношения синонимичных показателей на диахроническом пути «результатив — перфект — простое прошедшее».

В ряде случаев результаты оказались достаточно предсказуемыми; так, результатив, как диахронически «молодая» форма, демонстрирует вариативность, связанную с лексическими источниками с одной стороны и синтаксическими типами с другой (подтверждая принцип «сегодняшняя морфология — это вчерашний синтаксис», восходящий к Мейе); процесс грамматикализации её (и тем более перехода её в перфект) сопровождается ограничением формального пространства возможностей; старое перфективное и простое прошедшее, что достаточно хорошо известно, соседствуют с бывшим перфектом,   который  уже   приобрёл  характерную  для  них  семантику;   по

213

сравнению с обычно полностью синонимичными результативами, синонимы претеритной группы чаще демонстрируют системные контрасты.

Вместе с тем неожиданным результатом кажется то, что для простого прошедшего и перфектива (более «старых форм») синхронная синонимия оказывается более распространена, чем для предельно стремящегося к контрастам перфекта; таким образом, восходящее еще к Бреалю (и эксплицитно выраженное, например, в [Dahl 2004]) мнение о всё нарастающем «сужении» и «специализации» синхронной «ниши» для конкуренции нескольких форм по мере грамматикализации, по крайней мере на данном диахроническом этапе, подтверждения не находит. Объяснение этого соотношения мы попытались дать выше, в пункте 2.3.7. Отметим, кроме того, что с диахронической точки зрения результатив и претерит не имеет такой большой «свободы выбора», как перфект, показатель «среднего возраста»; «старая» форма уже исчерпывает возможности развития, для «молодой» оно ещё предначертано (действительно, развитие в сторону перфекта — путь изменения результатива в подавляющем числе случаев; конечно, в [Tatevosov 2001] показано, что эвиденциальное значение может приобретать не только перфект, но также и результатив, но в большинстве известных языков этот путь развития проходит перфектную стадию), что касается «средней» формы — тем более с такой неустойчивой и легко распадающейся на подмножества семантикой, как перфект — то пространство возможностей для перестройки системы в «точке дублирования» у неё, пожалуй, самое большое.

Показано, что распространённая в пределах известного типа языков системная синонимия, связанная с равноправным функционированием (дее)причастий и вторично финитизированных форм в качестве сказуемого независимого предложения, в разной степени проявляется в этих трёх категориях — будучи представленной в результативе и претерите, в перфект она почти не проникает, а привативные (неравномаркированные) противопоставления в этой области носят там иной характер — утрата связки там вторична и обусловлена зависимым характером синтаксической конструкции (что облегчает развитие новых значений эвиденциального характера).

В данной области значений представлены различные типы «конкуренции моделей» по Далю [Dahl 2004], включая «разграничение ниши» и «перемирие»

214

(формирование нескольких форм-наследников перфекта в македонском и исландском), создание новой формы как «выход из положения» (снимающий омонимию между акциональным и статальным прочтением новый результатив в хинди).

Изложив сведения относительно синхронных синонимических пар в области глагольных форм с преимущественной референцией к прошлому, обратимся к плюсквамперфекту — форме, традиционно представляемой как «давнопрошедшее», как прошлое par excellence; увидим, что грамматическая синонимия характерна для неё, пожалуй, в еще большей степени, чем для форм, только что проанализированных.

215

Глава третья.

Глагольные системы с синонимичными формами плюсквамперфекта

3.1. Особый статус плюсквамперфекта в глагольной системе. Семантика плюсквамперфекта.

Плюсквамперфект, согласно наиболее распространенному употреблению этого термина, — форма, базовое употребление которой соответствует таксисным контекстам 'предшествования в прошедшем', иными словами — это «абсолютно-относительное время» ([Comrie 1985: 65—69], такой анализ восходит, в конечном счёте, к [Reichenbach 1947]). В большинстве языков мира плюсквамперфект синхронно анализируется с морфологической точки зрения не как самостоятельный показатель, а как комбинация двух показателей, каждый из которых имеет собственную видо-временную семантику. «Европейский» тип плюсквамперфекта состоит из показателей перфекта (или результатива) и прошедшего времени. В ряде языков (о которых речь ниже, п. 3.2), задействованы также два показателя: один — так называемый «ретроспективный сдвиг», выражающий семантику «неактуального прошедшего» (определения этих терминов см. ниже), другой — обычно видовой (перфекта или перфектива). Такие языки, как португальский, румынский или сантали (австроазиатские, группа мунда), где плюсквамперфект синтетический, в этом отношении нетипичны.

Несмотря на внешнюю композициональность, в большинстве языков мира плюсквамперфект оказывается семантически весьма нетривиальным элементом глагольной системы, для которого характерен целый ряд устойчивых вторичных употреблений. Это позволяет считать плюсквамперфект самостоятельной базовой глагольной формой, или, по крайней мере, двойственным показателем, сочетающим унаследованные признаки комбинации двух граммем и самостоятельные свойства; «this is a situation where you would like to have your cake and eat it», по выражению Э. Даля [1985: 67], который в своём типологическом исследовании глагольных систем учитывает показатель плюсквамперфекта    и    как    показатель    перфекта,     и    как    показатель

216

плюсквамперфекта. Указанный феномен наблюдается и в связи с некоторыми другими «сложными» показателями: «в частности, перфект и прогрессив часто сочетаются с прошедшим временем и дают перфект в прошедшем (плюсквамперфект) и прогрессив в прошедшем соответственно; вопрос о том, считать ли их отдельными категориями, остается открытым» [Bybee, Dahl 1989]. Ситуация осложняется тем, что в ряде языков Европы (в основном германских: английский, немецкий, нидерландский) плюсквамперфект сочетает как значения, связанные с переносом семантики перфекта в план прошедшего ('результирующее состояние в плане прошедшего', 'актуальность некоторой ситуации в тот или иной момент времени в прошлом'), так и чисто таксисные («прошедшее в прошедшем», в терминологии, например, [Salkie 1989] и [Squartini 1999]). О дискуссии вокруг этого вопроса см. также п. 3.3., начало.

Мы уже сказали, что, согласно традиционным воззрениям, плюсквамперфект обозначает 'предшествование в прошедшем'; со времён античных грамматиков указывалось также на значение 'давнопрошедшего времени' (в частности, в русскоязычных лингвистических работах XIX—XX вв. термины давнопрошедшее и плюсквамперфект нередко употреблялись как синонимы). Однако проводившиеся с начала 1970-х годов типологические исследования глагольных систем языков мира показали, что в действительности плюсквамперфект обладает целым рядом дополнительных нетривиальных значений, устойчиво представленных в генетически не связанных между собой языках, и более того, что значения 'давнопрошедшее' и даже в некоторых случаях 'предшествование в прошедшем' не являются непременными атрибутами формы, обладающей характерными признаками плюсквамперфекта. Более того, практически неизвестны языки с плюсквамперфектом, в которых бы не было плюсквамперфектной формы, развивающей хотя бы одно дополнительное значение.

Круг этих значений весьма устойчив типологически. В большом количестве языков (75% из выборки Даля) плюсквамперфект выражает значение «прекращенной ситуации» ('ситуация, имевшая место в некоторый момент в прошлом, в момент наблюдения уже места не имеет'):

дьола (Сенегал) esukey eniilo-een-een [Шошитайшвили 1998: 37]

'Раньше наша деревня была маленькой [а теперь это не так]'

217

или «аннулированного результата» ('результат некоторой ситуации достигнут, но потом аннулирован':

итал.   Mi его comprata delle scarpe rosse, ma mi ё toccato riportarle indietro perche mi stavano piccole. [Fici 2003]

'Я [было] купила себе красные туфли, но мне пришлось отнести их обратно, потому что оказались малы'.

Очень распространено употребление плюсквамперфекта в условных ирреальных конструкциях, как в условной части (протасисе), так и в главном предложении (аподосисе):

англ.   If the boy had got the money yesterday, he would have bought a present for a girl 'Если бы мальчик получил деньги вчера, он купил бы девочке подарок'⁴⁰.

хинди yadi ek bbl k§an ka vilamb ho jata to Jaysinh тага ja cuka tha

'Если было бы допущено хоть малейшее промедление, то с Джайсинхом было бы покончено'. [Липеровский 1964: 14]

Употребление плюсквамперфекта в ирреальных контекстах связано с более общей типологической тенденцией к метафоризации прошедшего времени, на которую обращал внимание еще Отто Есперсен ([Jespersen 1924]), использовавший для подобных значений название «претерит и плюсквамперфект воображения». В некоторых типологических исследованиях (прежде всего [Steele 1975] и [Fleischman 1989]) ключевым для объяснения этой метафоры выступает понятие «эгоцентричное™» языка, который стремится

⁴⁰ В английском языке вплоть до XIX века плюсквамперфект отмечался не только в ирреальном условии, но и в главном предложении (в ирреальном следствии): [Lady Macbeth:] Had he not resembled my father as he slept, I had done't 'He будь он // Во сне похож на моего отца, // Я бы сама всё кончила' («Макбет», акт II, сцена 2, перевод М. Л. Лозинского) [Fennel 2002].

218

оценивать ситуации с точки зрения их расстояния от «,,здесь-и-сеичас говорящего»: плюсквамперфект представляет ситуацию как удалённую во времени от дейктического центра, а потом эта дистанция метафоризируется как расстояние между реальным и нереальным. Однако, например, в [Dahl 1997] и в [Michaelis 1998] подход Флейшман подвергнут обоснованной критике: отмечается, прежде всего, что такое объяснение не помогает понять, почему чаще всего языки мира выбирают для этой функции именно плюсквамперфект, а не другие формы с референцией к прошлому: дело в том, что значения категории временной дистанции (а именно давнопрошедшее) плюсквамперфект в чистом виде (без идеи неактуальности события) выражает в очень немногих языках. Никаких следов такой семантики нет, в частности, в английском языке, где ирреальная функция плюсквамперфекта в то же время представлена. Даль и Майклис предполагают (вслед за [Tedeschi 1981]), что такое представление ирреального условия связано с идеей «бифуркации». Говорящий «возвращается назад» в тот момент, когда ещё было мыслимо осуществление условия, и оно и выражается плюсквамперфектом, так как предшествует во времени ирреальному следствию. Однако и эта теория не даёт ответа на вопрос, почему используется именно плюсквамперфект, а не иное прошедшее время; поэтому Даль предполагает, что такие употребления возникли в связи с ирреальным следствием, которое само относится к прошлому (и, соответственно, ирреальное условие должно быть в плюсквамперфекте), а затем распространились и на иные контексты. Альтернативное объяснение, предложенное в [Плунгян 2004а], апеллирует к дискурсивным употреблениям плюсквамперфекта, к которым мы сейчас и переходим.

Дискурсивные функции плюсквамперфекта — то есть связанные со структурированием текста и местом данного события в пространстве текста — до сих пор обстоятельно не изучены с типологической точки зрения (применительно к английскому материалу см. [Lascarides, Asher 1993], [Caenapeel 1995], к нидерландскому — [Oversteegen, Bekker 2002], к французскому — неизданную работу [Garine 2002]). Тем не менее далеко не всегда плюсквамперфект указывает просто на некоторое событие в прошлом, предшествующее другому (вообще говоря, каждое новое последовательно излагаемое событие предшествует некоторому последующему); он означает в тексте прежде всего события, «посторонние» по отношению к основной линии

219

повествования (в частности, предшествующие некоторому моменту; out-of-sequence в терминологии Т. Гивона [Givon 1982]). Именно такое «отвлечение» от последовательности излагаемых событий и вызывает, согласно гипотезе, высказанной в [Плунгян 2004а], ирреальные употребления плюсквамперфекта.

Кроме того, плюсквамперфект употребляется в зачине повествования, сигнализируя о принадлежности всего нарратива плану «неактуального прошедшего»; в [Сичинава 2001] для этого класса употреблений нами предложен термин «сдвиг начальной точки». Примером может служить засвидетельствованное в берестяных грамотах употребление плюсквамперфекта в начале текста (сюда же иногда относят русский сказочный зачин жили-были, но здесь обоснованно предполагается также влияние соответствующих финно-угорских форм, см. [Ткаченко 1979] или [Вайс 2003]): начальная предикация древнерусского нарратива оформляется плюсквамперфектом, затем идёт изложение в обычном прошедшем времени; «первая фраза уже относит повествование к сфере не связанного непосредственно с настоящим моментом прошлого» [Зализняк 1995/2004: 175—177]. Такой тип употреблений Plusquamperfectum отмечен в текстах некоторых латинских авторов [Mellet 1994: 112; Сичинава 2003: 44]; см. также ниже, 3.6.1. Плюсквамперфектная форма (не стандартный Past Perfect, а сочетание had с формой претерита, что вообще обычно для аналитических форм в Black English и креолах, см. выше, 2.3.2, конец) употребляется в этой функции в речи афроамериканских детей. Так, в [Rickford, Theberge-Rafal 1996: 229] отмечено: «одним из обычных контекстов для претерита с had является, например, маркирование первого сложного предложения в нарративе — что исключает возможность ретроспективного отступления (flashback)»; ср. также на ту же тему работу [Ross, Oetting, Stapleton 2004]. В [Anderson S. 1979] описывается «нарративный» показатель в языке агем (бантоидный язык бенуэ-конголезской семьи), используемый «в первом предложении рассказа, отсылающего к событиям, произошедшим в отдалённом прошлом», а весь остальной рассказ излаается в другой форме, так называемом «консекутиве» (см. также [Plungian, Auwera in press]).

220

К числу других, не столь массово, но всё же засвидетельствованных в языках мира дополнительных значений и функций плюсквамперфекта относятся:

-   'давнопрошедшее'  (значение категории временной дистанции); это
значение отмечено, например, в армянском [Козинцева 1998] или багвалинском
(нахско-дагестанские,    [Майсак,    Татевосов    2001])    языках,    а    также    в
индоарийских [Dahl 1985]; значение «объективного давнопрошедшего» имеется
у плюсквамперфекта в дардском языке кашмири ([Захарьин 1981: 185]). Далеко
не всегда примеры, приводимые исследователями некоторых других языков,
позволяют отграничить это значение от значения 'прекращённая ситуация' или
'аннулированный   результат'.    Ср.    в    [Липеровский    1964:    14]    о   якобы
"давнопрошедших"        употреблениях       плюсквамперфекта       в       хинди:
«акцентирование внимания на дистанции во времени представляется лишь тогда
оправданным,     когда    результат     осуществившегося     действия    является
неактуальным для настоящего времени. В противном случае можно употребить
перфект».

'смягчение категоричности утверждения', также связанное с ирреальной метафорикой прошедшего (ср. англ. / had been thinking about asking you to dinner 'Я хотел бы (букв, думал бы) пригласить вас на обед' [Fleischman 1989:10]; латинские примеры см. ниже, 4.6.1)

-   эвиденциальное  («заглазное»  или «пересказывательное»)  значение,
связанное   с  различными  типами  косвенной  засвидетельствованности;   оно
выражается плюсквамперфектом в таких языках, как боливийский испанский
[Fleischman    1989],    албанский    [Friedman    1981];    в    бежтинском    языке
плюсквамперфект выражает адмиративное значение ('событие противоречит
ожиданиям говорящего': [Тестелец, Халилов 2002]).

проксимативное ('результат действия не был достигнут'; прототипический контекст - он чуть было не умер); отмечено в корейском [Kim 1974] и сантали (Восточная Индия, относится к группе мунда австроазиатских языков) [Сичинава2001]⁴¹;

⁴¹ Для множества значений, связанных с тем или иным нарушением развития ситуации, в нормальном случае имеющей результат - то есть для значений 'аннулированный результат', 'проксиматив' и 'конатив' (ситуация не

221

- экспериенциальное значение, свойственное также перфекту (см. выше, Глава вторая, 2.2.1): Видала ли ты моего брата? Ему случалось есть эту пищу; такие употребления имеются в корейском, адыгейском и нескольких других языках (значительный материал собран в неопубликованной работе [Вострикова

2005]).

Таким образом, плюсквамперфект помещает ситуацию в семантическую зону, элементы которой противопоставляются не только временному плану настоящего, но и аспектуальному значению результативности, и модальному индикативности, и эвиденциальному - прямой засвидетельствованности. Ситуация помещается, в терминологии работ [Dahl 1985] и [Squartini 1999], в «закрытый временной интервал» (past temporal frame), противопоставленный настоящему; в работе [Plungian, Auwera in press] для этого круга значений (который может маркироваться не только плюсквамперфектом, но и специальными показателями) используется термин "discontinuous past" («непродолженное прошедшее»). Казалось бы, выбивается из этого ряда экспериенциальное значение, означающее, напротив, связь с настоящим. Действительно, в большинстве языков здесь выступает, напротив, форма перфекта, маркирующая связь с настоящим; однако плюсквамперфект засвидетельствован в целом ряде генетически не связанных языков. Это объясняется тем, что экспериенциальность нередко связана с действием, которое ныне обычно уже не осуществляется (т. н. «неактуальный экспериенциал»; когда-то я играл на рояле), «опыт» здесь противопоставляется «практике». Существуют языки, где перфект выражает «актуальный опыт», а плюсквамперфект — «неактуальный» (например, итальянский: [Maiden, Robustelli 2000:293]); в дальнейшем это значение, вероятно, обобщается на экспериенциальность вообще.

Для этой устойчивой области можно ввести обозначение «зона сверхпрошлого» [Плунгян 2001] (superpasse [Arnavielle 1978: 620], ср. также

достигла результата, ср. рус. учил, но не выучил), в работе [Плунгян 2001] предложен удачный термин «антирезультатив» (там же - очерк типологии выражения антирезультативных значений, в том числе с помощью плюсквамперфекта).

222

emphasized past time [Steele 1975: 211]) или «неактуальное прошедшее», хотя, конечно, семантические особенности, допустим, значений 'давнопрошедшее' и 'вежливость' не могут быть выражены одним кратким «ярлыком». Более нейтральные обозначения, которое мы также будем использовать в данной работе — «полисемия плюсквамперфекта» («типологически известная полисемия»).

3.2. Источники и диахроническая судьба

Как уже говорилось выше, в языках Евразии плюсквамперфект обычно образуется при помощи сочетания показателей перфекта/результатива с показателем прошедшего времени:

французский:

J'av-ais____________ l-u

я-ВСПОМ-ИМПФ:1ЕД   читать-ПРИЧ.ПРШ

'Я прочел'

цахурский (дагестанские, лезгинская группа):

соз      a-r-k'ki______ ixa [Татевосов, Майсак 1999: 239]

брат.1    1-уходитъ.ПФВ  1.стать.ПФВ 'Брат ушёл'

Единичными примерами представлен синтетический плюсквамперфект — показатель, кумулятивно выражающий оба эти значения:

латинский:

vid-era-m

видеть:ПРЕДШ-ППФ-1 .ЕД

'Я увидел' сантали (австроазиатские, группа мунда):

in        sen-le-n-a

я              идти-ППФ-НЕПЕР-ИЗЪЯВ

'Я пошёл'

223

В статье [Плунгян 2001] (также [Plungian, Auwera in press]), наряду с вышеуказанными двумя, исследуется (на обширном типологическом материале) также третья морфологическая техника, особенно активная в языках «с преимущественной грамматикализацией аспектуальных, а не темпоральных противопоставлений» [там же: 108], где аспектуальные формы имеют временные интерпретации, приписываемые им по умолчанию; по А. И. Коваль, такая интерпретация - «нейтральное время» [Коваль, Нялибули 1997: 175; там же вводится термин «ретроспективное время»]. К глагольным формам, функционирующим в языке независимо, присоединяется специальный показатель - называемый показателем ретроспективного сдвига, - изменяющий эту временную интерпретацию таким образом, что ситуация сдвигается назад по оси времени. Системы с показателем ретроспективного сдвига характерны для нескольких ареалов: Западная Африка (бамана, волоф, дьола, коромфе, фула, акан), Океания (токелау, таити), средняя Волга (марийский, удмуртский), засвидетельствованы подобные показатели и в ряде других языков (корейский, лезгинский, аварский, удинский).

В отличие от аддитивных показателей прошедшего времени, показатели ретроспективного сдвига не придают темпоральное значение глагольной основе (как это имеет место, например, в латинском языке), а модифицируют семантическую интерпретацию готовой словоформы, как, например, в языке фула:

Mi sood-ii       dewtere ndee [Коваль, Нялибули 1997 : 175]

купить-ПЕРФ

'Я (уже) купил (ту) книгу'

Mi sood-ii-no               dewtere ndee

купить-ПЕРФ-РЕТРО 'Я купил тогда (когда-то в прошлом, раньше, а не сейчас) (ту) книгу'

Они часто не являются обязательными в нарративе при описании прошедших событий; в то же время они обязательны в контекстах, соответствующих типовым значениям «зоны сверхпрошлого». Выбор конкретного значения зависит от аспектуального значения (и соответственно, временной    интерпретации)    исходной    временной    формы.    Так,    формы

224

хабитуалиса получают значение актуальной в прошлом и неактуальной в настоящем ситуации, формы имперфектива — как значение 'неактуальная ситуация', так и значение незавершенного действия (конатив), как в удмуртском языке; ирреальные формы развиваются при ретроспективизации будущего и получении «гипотетического» следования в прошедшем (лезгинский язык [Haspelmath 1993: 142]).

Морфологический статус показателя ретроспективного сдвига может быть различным; обычна ситуация со вспомогательным глаголом (как в волоф), это может быть суффикс (корейский, лезгинский язык). Частный случай, представленный в дьола (см. также пример выше eniilo-ввп-ввп), корейском и адыгейском — материальное совпадение суффикса ретроспективного сдвига с суффиксом прошедшего времени.

Плюсквамперфект в таких системах образуется при сочетании морфемы ретроспективного сдвига с показателями перфекта, перфектива (с преимущественной референцией к прошлому) и даже — как, например, в языке сантали [Neukom 2001, Sitchinava 2003] — к показателю синтетического плюсквамперфекта. Нам известен случай (в ненецком языке), когда аддитивный показатель ретроспективного сдвига (изменяющий соответствующим образом семантику других показателей) ничего не меняет в семантике перфектива, т. е. эту форму нельзя рассматривать как плюсквамперфект или показатель неактуального прошедшего (экспедиционные материалы сообщены нам А. Б. Шлуинским):

iwan    nu

Иван     стоять.З.ЕД.СУБ

'Иван стоит'

iwan    nu-s'

Иван     стоять.З.ЕД.СУБ-РЕТРО

'Иван стоял'

iwan    pis'mom?      pada

Иван     письмо-ВИН.ЕДнаписать.ЗЕД.СУБ 'Иван написал письмо'

225

iwan    pis'mo-m?      pada-s'

Иван     письмо-ВИН.ЕДнаписать.ЗЕД.СУБ-РЕТРО 'Иван написал письмо'

Возможно, данное явление можно рассматривать как позднее свидетельство упрощения ненецкой глагольной системы, так как, например, в другом самодийском языке — энецком — показатель ретроспективного сдвига в сочетании с перфективом образует формы со специфической плюсквамперфектной и неактуальной семантикой (А. Ю. Урманчиева, устное сообщение).

Диахронические пути развития плюсквамперфектных форм связаны с полной утратой таксисной семантики и эксплуатируют три основных типа дополнительных значений этой формы:

1)             Значения   неактуального   прошедшего,   связанные   с   прекращённой
ситуацией   (лезгинские  языки,   акан,   3.3.3)   или  отменой  результата
(швейцарско-немецкий, сербохорватский, литературный русский, 3.4.3).

2)             Ирреальные; эволюция плюсквамперфекта в область чисто модальных
показателей   представлена   в   поздней   латыни   и   при   переходе   от
латинского  языка  к романским  (подробнее  см.   3.6.)   и,  видимо,   в
славянских языках (см. 3.5.2.)

3)             Эвиденциальные;   формы,  структурно  аналогичные  европейским  так
называемым   «сверхсложным   формам»   плюсквамперфекта,   в  языках
«эвиденциального   пояса   Старого   Света»   —   от   болгарского   до
таджикского — приобретают значение эвиденциальности, а нередко и
эвиденциального      претерита,      утратившего      плюсквамперфектную
специфику (см. 3.4.4)

Практически все эти возможные диахронические пути задействованы в глагольных системах с несколькими формами плюсквамперфекта.

Аналитизм и этимологическая «прозрачность» плюсквамперфекта приближают его к «молодым» глагольным категориям; возможность выбора

226

прошедшего времени вспомогательного глагола увеличивает «комбинаторные» возможности образования формы по сравнению с перфектом, поэтому неудивительно, что синонимия плюсквамперфектов засвидетельствована более чем в сорока языковых системах. Каждая из этих форм развивает то или иное подмножество из типологически известной полисемии плюсквамперфекта (причём эти подмножества могут совпадать — тогда перед нами полная синонимия — или не совпадать, и тогда речь идёт уже о квазисинонимии). Роберт Салки, автор одного из наиболее значительных исследований семантики этой глагольной формы, замечает: «...английский язык, имеющий только одну форму плюсквамперфекта (или две, если считать прогрессив), в этом отношении нетипичен среди языков, имеющих плюсквамперфект. Языки с различием «перфектив / имперфектив», а также те, которые используют в качестве вспомогательного эквиваленты как глагола БЫТЬ, так и глагола ИМЕТЬ, часто располагают большим количеством различных форм. Учитывая, что многие языки обходятся без плюсквамперфекта вовсе, и что он не так уж часто используется в языках, в которых он есть, подобное изобилие форм нуждается в объяснении» [Salkie 1989: 13].

Проблематике      нашей     диссертации      соответствуют     следующие морфосемантические типы сосуществования плюсквамперфектных показателей:

1)            плюсквамперфектные    соответствия    перфекта    и    аориста    (тип,
представленный в различных ареалах, например, в лезгинском, акан,
португальском, чувашском) — раздел 3.3;

2)            системы со сверхсложными (с причастием вспомогательного глагола,
в ряде языков функционирующим как отдельный морфологический
показатель) и «стандартными» плюсквамперфектами; это ареальное
явление для обширного пояса, пересекающего Европу с запада на
восток  [Thieroff 2000:  288],  в общем коррелирующее с утратой
простого прошедшего и вытеснением его бывшим перфектом (об
этом феномене см. в Главе второй, 2.4.1); кроме того, аналогичные
формы   представлены   в   балканско-западноазиатском   ареале,   где
развита категория эвиденциальности — раздел 3.4;

3)            различие      имперфект/аорист      во      вспомогательном      глаголе
(европейское   явление)   —   славянские   [van   Schooneveld   1959],

227

албанский, романские ([Bertinetto 1987], [Squartini 1998]) — раздел 3.5.;

4) сближение плюсквамперфектов, принадлежащих к различных наклонениям, вызванное экспансией одного из них в область модельных значений (латинский язык) — раздел 3.6.

Кроме того, в разделе 3.7. мы кратко обсуждаем синонимию плюсквамперфекта и перфекта в плюсквамперфектной функции, представленную в ряде языков. Очевидно, что эта проблематика периферийна по отношению к теме нашей диссертации, где рассматриваются формы с одинаковым базовым значением (между тем как у перфекта, выступающего в функции плюсквамперфекта, такой тип употреблений к базовым не относится). Однако этот малоизученный случай «контекстной синонимии» грамматических показателей представляет значительный интерес для осмысления плюсквамперфекта как самостоятельного грамматического значения.

3.3. Морфологические соответствия результатива, перфекта и перфективного прошедшего

В данном разделе речь пойдёт о языках, имеющих несколько форм плюсквамперфекта, морфологически соответствующих присутствующим в их глагольных системах формам результатива, перфекта и простого перфективного прошедшего (аориста). Как хорошо известно, эти три грамматические значения связаны диахронически: перфект образуется из результатива, а перфективное прошедшее — из перфекта (см. выше, Глава вторая, passim). Мы вправе ожидать поэтому, что форма, образующаяся при помощи сочетания показателей «результатив / перфект + прошедшее время» может приобретать и собственно плюсквамперфектное значение 'предшествование в прошедшем'. Именно такая ситуация, согласно многим исследованиям, характерна для плюсквамперфекта, морфологически соответствующего перфекту, в таких языках, как английский или немецкий. Вопрос о том, следует ли считать плюсквамперфект в германских языках просто перфектом, перенесённым в план прошедшего, или показателем с особым значением, является предметом давней дискуссии и обширной литературы:  [Comrie  1985:  77-82],  [Vennemann  1987]  (немецкий

228

материал), [Dahl 1987], [Salkie 1989: 14], [Klein 1992], [Oversteegen, Bekker 2002] (нидерландский материал). Избираемая авторами позиция во многом зависит от трактовки перфекта, который некоторые из них (Салки, Кляйн) вслед за [Reichenbach 1947] рассматривают просто как показатель предшествования по отношению к настоящему. Что же касается результатива, то известны языки, в которых морфологический «результатив в прошедшем» имеет, в отличие от результатива в настоящем, акциональную интерпретацию, а также некоторые другие значения, типологически характерные для плюсквамперфекта; из языков, включенных в посвященную результативу коллективную монографию [Недялков (ред.) 1983] к таким относятся арчинский [Кибрик 1983: 115] и древнегреческий [Перельмутер 1983: 147].

3.3.1. Сохранение параллелизма двух плюсквамперфектов, связанное с результативными оттенками

Глагольная система португальского языка к XIX веку сохранила, с одной стороны, простое прошедшее время, восходящее к латинскому перфекту, и синтетический плюсквамперфект, восходящий к соответствующей латинской форме⁴²; с другой стороны, в португальском, как и во всех романских языках, появились новые аналитические формы перфекта и плюсквамперфекта, образованные при помощи вспомогательного глагола (ter или haver 'иметь'). Согласно исследованию М. Сквартини [Squartini 1999: 68—74], в португальском языке позапрошлого столетия между двумя формами плюсквамперфекта существовало семантическое различие; в частности, в контекстах, передающих результирующее состояние в прошедшем, не мог употребляться синтетический плюсквамперфект, а только аналитический:

⁴² Достаточно условно можно говорить о синтетическом прошедшем и плюсквамперфекте в португальском языке как о морфологических параллелях (хотя этимологически соответствующие латинские формы связаны друг с другом); зато наличествовала параллель между соответствующими аналитическими формами, которая понуждала рассматривать и две синтетические формы как параллельные.

229

Eu tinha saido, quando elle entrou⁴³

*Eu saira, quando elle entrou [Barboza 1862; цит. по Squartini 1999: 69-70]

'Я [уже] вышел, когда он вошёл'

В нерезультативных контекстах со значением 'предпрошедшее' авторы XIX века также предпочитают синтетическую форму, хотя и аналитическая возможна:

Isto passara-se havia vinte e tantos anos [Эса де Кейрош, «Os Maias»; цит.

noibid.:71]

'Это произошло двадцать с лишним лет до того',

а в результативных встречается только аналитическая:

Não tinha acabado de ouvir este narração quando a luz viva de muitas tochas allumiou subitamente as escadarias (Эркулану, «O Monásticon», 1844-1848, ibid. 71]

'Как только я дослушал этот рассказ до конца (букв, «не закончил я слушать этот рассказ), как внезапно яркий свет множества факелов разлился по лестничным пролётам'

Кроме того, только синтетическая (но не аналитическая) форма плюсквамперфекта имела значение 'прекращенная ситуация':

Fôra a Cidade antigamente habitada de Bramenes 'Это был город, ранее населённый браминами'.

В диалектах македонского языка представлено несколько форм «перфекта» ([Graves 2000], см. подробнее выше, Глава вторая, 2.3.5.) соответствуют две формы плюсквамперфекта {бее видел — старая и имав видено — новая), из которых    вторая    употребляется    преимущественно    в    экспериенциальных

⁴³ Мы сохраняем в португальских примерах XIX в., вслед за Сквартини, орфографию источника.

230

контекстах (это значение македонского плюсквамперфекта подробно рассмотрено там же), а также в значениях результирующего состояния в прошедшем. Согласно В. Фридману [Friedman 1981, Фридман 1996] бее- и имав-плюсквамперфекты противопоставлены в македонском языке как выражение «чистого таксиса» и «статального результирующего состояния» соответственно; в нижеследующем примере обстоятельство времени указывает на точку отсчёта, а не на момент события:

Во шест саатот картите Мито веке ги имаше купено 'В шесть часов у Мито были куплены билеты'

В то же время старая форма, бев-плюсквамперфект развивает абсолютно-временное значение 'давнопрошедшее', согласно [Fici 2001]; возможно, это употребление скорее с 'неактуальной' семантикой:

Той каза дека му го беше носил виното три пати

'Он говорит, что он ему [когда-то] три раза приносил вино'.

Очень близкое распределение двух плюсквамперфектов в салоникском говоре еврейско-испанского языка (ладино), скорее всего, связано ареально (а не типологически) с македонскими говорами Солуни (возможен общий греческий субстрат; ср. в [Graves 2000] указание на юго-западное происхождение македонского перфекта с глаголом има; ср. также выше, 2.3.5); в еврейско-испанском языке [Malinowski 1984, примеры цит. по Squartini 1999: 84] перфект образуется в основном при помощи глагола tener 'иметь' (исторически 'держать'), плюсквамперфект — при помощи глагола aver (используется, как и haber в испанском языке, только как вспомогательный, исторически 'иметь'); в тех же редких случаях, когда мы имеем глагол tener в плюсквамперфекте, он выражает «отрицательные или дуративные ситуации, включающие момент речи», в частности, экспериенциальное значение:

Empesso a konsentir una dulsor ke no lo tenia konsentido nunka en su vida. 'Он начал ощущать нежность, которую до этого никогда в жизни не ощущал'.

231

Для выражения значения результирующего состояния в прошедшем используется и «старый» плюсквамперфект:

Kuando venimos en Israel, ya avia tomado una butika mi marido 'Когда мы переехали в Израиль, мой муж уже приобрёл магазин'

В лезгинском языке (данные по [Haspelmath 1993: 142—145], ср. практически тождественный текст [Haspelmath 1994: 272—275]) имеются две формы плюсквамперфекта, образованные от форм перфекта и аориста при помощи показателя ретроспективного сдвига -j (с показателем отрицания -с показатель ретроспективного сдвига имеет форму -ir):

глагол 'идти':

перфект fenwa — плюсквамперфект I («Past Perfect») fenwa-j

аорист fena — плюсквамперфект II («Past Aorist») fena-j.

Перфект в лезгинском языке имеет как результативное, так и собственно перфектное («текущая релевантность») значение; соответствующий ему плюсквамперфект I имеет как результативную, так и чисто таксисную интерпретацию («предшествование во времени по отношению к другой ситуации в прошедшем»). Дополнительных значений из «зоны сверхпрошлого» он не развивает.

Плюсквамперфект II имеет таксисное значение, выражая «ситуации, имевшие место ранее основной линии повествования»; сохранение результата к моменту точке отсчёта при этом не обязательно:

Alataj jisuz Dilbera q'we predmetdaj pis qimetar qacunaj [Haspelmath 1993:

143]

'За год до того Дилбер получил по двум предметам плохие оценки',

а также развивает основные значения «зоны сверхпрошлого», связанные с неактуальными временными интервалами:

232

давнопрошедшее :

Ci xüre sa itimdi däwedilaj giigiiniz wiciq^h galaz nemserin dišehli xkanaj….. 'Один человек из нашей деревни, вернувшись с войны, привёз с собой немку...'

'прекращение ситуации':

Sifte q'we wacra ada waxtwaxtunda carar kxenaj.

'Первые два месяца она всё время писала письма'. [Теперь они почему-то больше не приходят].

'аннулированный результат':

Zun qe Q'asumxürel fenaj

'Я сегодня ходил  в  Касумкент'   [говорящий уже  вернулся  в  свою

деревню].

Итак, исходным распределением двух квазисинонимичных плюсквамперфектных форм, соответствующих различным формам из ряда «результатив—перфект—простое прошедшее», является следующее: плюсквамперфект, соответствующей форме, находящейся левее в этом ряду, не развивает значений, связанных с замкнутыми временными интервалами, ограничиваясь собственно таксисным и результативным (экспериенциальное значение в македонском и ладино неизменно сочетается с таксисным); плюсквамперфект, соответствующей форме, находящейся в этом ряду правее, такие значения развивает; по крайней мере одно — 'давнопрошедшее' — засвидетельствовано в португальском, македонском и лезгинском; информация же по еврейско-испанскому языку, которой мы пользовались, недостаточна, чтобы на её основании утверждать, что у второй плюсквамперфектной формы нет дополнительных значений.

Характерная черта описанной системы — её нестабильность; согласно гипотезе М. Сквартини, «форма, ограниченная контекстами «прошедшее в прошедшем», нестабильна в своих семантических ограничениях и легко может их   потерять»   [Squartini   1999:   74].   Исследуя   остаточные   системы,   мы

233

обнаружили два основных пути, по которому может пойти такая система. Первый — полная синонимия обеих форм, с меньшей употребительностью нерезультативного варианта, как более «старого», именно такой путь развития исследован Сквартини на примере португальского языка (и обнаруживает, как выясняется, параллель в удмуртском и турецком языках). Второй — утрата нерезультативной формой таксисного значения и превращение её в «неактуальное прошедшее». Второй вариант развития уже тем самым выходят за пределы (квази)синонимии: перед нами уже пример полностью семантически дифференцированных форм с разными базовыми значениями; однако для полноты типологической картины мы считаем полезным разобрать оба варианта развития.

3.3.2. Первый диахронический путь развития: от квазисинонимии к полной синонимии

Дальнейшее развитие подобных систем удобно проследить на примере португальского языка, где «грамматические ограничения, описанные грамматистами девятнадцатого века, как представляется, уже не выполняются строго» [Squartini 1999: 73]. Действительно, в XX веке в португальском языке исчезло противопоставление между двумя плюсквамперфектами, заключающееся в том, что синтетическая форма не могла употребляться в контекстах, связанных с результирующим состоянием в прошедшем; теперь такие употребления вполне нормальны, как видно из тех примеров, где английский результатив в прошедшем (пассив was done) переводится на португальский язык при помощи синтетического плюсквамперфекта:

He was shaved close to the blue roots of his beard, and his hands were clean.

Barbeara-se até às raízes azuis da barba, tinha as mãos muito limpias [Santos

1999: 293].

'Он был выбрит до синих корней бороды, и у него были чистые руки'

The world was awake now, and Kino arose…..

Enfim, o mundo acordara. Kino levantou-se … [ibid.:291]

'Наконец, мир пробудился, и Кино встал...'

234

Действительно, собственно семантические различия между этими формами стёрлись, и «подсистема предпрошедшего оказывается весьма избыточной... все три формы [т. е. синтетическая и со вспомогательными tinha и havia — Д. С] в рамках системы являются свободными вариантами» [Катагощина, Вольф 1968: 165]. В современном литературном языке, согласно статье [Petruck 1992], распределение этих форм аналогично тому, которое установлено Бенвенистом [1959] для аналитических и синтетических форм прошедшего времени во французском языке: аналитический плюсквамперфект используется в повествовании, которое ведётся от первого лица; синтетический — при «отстранённом» повествовании о событиях, не затрагивающих рассказчика; «случаи проникновения rfn/ш-плюскваперфекта в недиалогический нарратив от третьего лица, как представляется, указывают на повышение значительности протагониста с точки зрения повествователя; подобным же образом, использование -га-плюсквамперфекта в нарративе «Я-романа» является средством критического разделения ролей повествователя и действующего лица» [Petruck 1992: 411].

Синонимия двух плюсквамперфектов (возможно, частичная, но достаточная для вытеснения одной из форм) наблюдается и в турецком языке. Здесь имеются две формы плюсквамперфекта: одна образуется от формы перфективного прошедшего на -di, другая — от формы бывшего перфекта (нынешнего эвиденциального прошедшего) на -тц, к которым прибавляется показатель «прошедшего времени» -(i)di⁴⁴, который в турецком языке может интерпретироваться как показатель ретроспективного сдвига с широкой сферой действия⁴⁵; получившиеся в результате сложные показатели выглядят как -diydi и -mi§ti соответственно. Форма на -mi§ti представляет собой плюсквамперфект,

⁴⁴     Этот  показатель  восходит  к  форме  претерита  вспомогательного
глагола *елпек; в некоторых работах (напр. [Дмитриев I960]) формы на -di и
синхронно анализируются как «сочетания с глаголом idim»

⁴⁵     Он присоединяется также к форме футурума / проспектива -асак,
прогрессива   -iyor,   хабитуалиса  /   гномического   настоящего   (традиционно
называемого «аористом») -аг, а также ирреальных наклонений — см., среди
многих других, [Johanson 1971, Aksu-Koç 1988 : 20].

235

выражающий,    помимо    таксисного,    и    все    основные    значения    «зоны сверхпрошлого»; эвиденциальные значения для неё не характерны:

'предпрошедшее', 'результирующее состояние в прошедшем':

Ben geldigim zaman, sen gitmigtin [Csató 2000: 40]

'Когда я пришёл, ты уже ушёл'

1922 yılı sona ererken, Lozan'da mali konularla ilgili konu§malar duraklama

dönemine girmisti [Meydan 1996: 131]

'К концу 1922 года переговоры в Лозанне по финансовым вопросам

застопорились' (букв, «вошли в стадию замедления)

'аннулированный результат':

Kalenin en yüksek ucundaki kayalar i$lenmi$ti [Bastürk, Danon-Boileau,

Morel   1996:   151;   авторы  предлагают  эвиденциальную   (конкретнее,

инферентивную) трактовку]

'На самом верху крепостных стен камни были обтёсаны' [табличка на

развалинах крепостной стены]

'прекращенная ситуация':

Böyle yerlere hiç gelmemistim [Кононов 1956: 241]

'В такие места я [раньше] никогда не ходил'

Ahmet Ali'yi du$unmu$tu [Johanson 1994: 263]

'[Раньше]  Ахмет думал  об Али'   [«и  больше этого  не  делает»  —

комментарий Л. Юхансона]

Ben bundan 4-5 yıl önce Türkiye'de bir yıl Japonca dersi almistim [Csató

2000: 40]

'Четыре года или пять лет назад я в течение года изучал японский язык в

Турции',

а также дискурсивной функцией 'сдвиг начальной точки':

§ehre saat 10 da varmigtik, bürosuna saat 3 te gittik [Lewis 1967: 123]

'Мы прибыли в город в 10 часов, отправились в его контору в 3 часа'

236

Форма на -diydi (морфологический вариант: <$+личный показателы-<$) является «редкой» [Дмитриев 1960: 50], она «не такая обычная, как плюсквамперфект на -тцй» [Lewis 1967: 128], Л. Юхансон вовсе не включает её в краткий обзор турецкой глагольной системы [Johanson 1994], и действительно, к этому есть все основания: её значение является подмножеством (возможно, собственным; описание семантики этой формы в грамматиках либо отсутствует, либо очень кратко) значений формы на -mi§ti: это значение таксисное:

Ben sizinle beraber gelmedimdi, fakat yaptıklarınızı ogrendim [Кононов

1956: 240]

'Я с вами не ходил, но узнал, что вы делали'

и зачинное употребление 'сдвиг начальной точки': Bir zamanlar John ile tanigtiydim [Cinque 2002] 'Однажды я встретил Джона'

Аналогичная синонимия формы, соответствующей претериту (-ды эле-) и формы, соответствующей перфекту {-гон эле-), среди тюркских языков представлена ещё в киргизском ([Юлдашев 1965: 198]); здесь эти формы «полностью совпадают» по семантике, причём, судя по примерам, преобладает антирезультативная интерпретация.

В качестве примера форм, противопоставленных по признаку результативности, Л. Юхансон [Johanson 2000: 106] приводит плюсквамперфекты двух языков Поволжья — удмуртского (финно-угорские) и чувашского (тюркские), образованные от основ перфекта и аориста.

Однако в удмуртском языке (см. аналогичный анализ в [Шошитайшвили 1998: 72—78]), «плюсквамперфекты», образованные как от перфекта, так и от аориста при помощи показателя ретроспективного сдвига вал, «являются конкурирующими временами, допускающими взаимную замену одного времени другим» [Серебренников 1960: 124]:

237

Плюсквамперфект, образованный от перфекта:

Мон со пала мыным вал но, шонер сюрес кузя отчы мыныны уг луы

вылэм. [там же: 122]

'Я пошёл было в том направлении, но оказалось, что туда прямой

дорогой не пройдёшь'

Плюсквамперфект, образованный от аориста:

Ми пересен тэлэ палэзь доры мыним вал. Соку тыльысь солдатьёс

потизы но пересез кутизы [там же: 124].

'Мы пошли [было1 со стариком в лес за рябиной. В это время из лесу

вышли солдаты и старика схватили'.

Синонимия форм наблюдается и в чувашском языке; здесь они имеют значения, связанные с неактуальными временными интервалами — прекращение ситуации и аннулированный результат (примеры по [Егоров 1957: 198—199]):

Плюсквамперфект, образованный от перфекта:

Иртнё 5УЛ шкулта вёренекенсем программари ыйтусене чылай лайах

пёлни паларначчё.

'В   прошлом   году   учащиеся   обнаружили   было   довольно   хорошее

освоение программного материала'

Эсир ка.£ал курорта каяс тенёччё, кайрар-и?

'Вы в нынешнем году собирались ездить на курорт, ездили ли?'

Плюсквамперфект, образованный от аориста:

Эпё ёне те туясаттам, анчах анмарё, вилсё кайрё.

'Я и корову было завёл, но не было удачи: она пала'.

Эсё киле каймассаттан-и вара?

'Разве  ты  не  уехал  домой?'   [«спрашивающий   сам  видел,   как  он

(собеседник спрашивающего — Д. С.) выехал домой»].

Синонимия форм приводит к тому, что вторую форму «в настоящее время можно считать в чувашском языке явлением отчасти вымирающим» [там

238

же: 198]; с типологической точки зрения интересно, что именно плюсквамперфект, образованный от перфективного прошедшего, и в португальском языке, и в турецком редок, а в португальском выходит из употребления (через промежуточную стадию ограниченности литературным регистром). Причиной этого, видимо, является больший семантический «возраст» перфективного прошедшего времени [Bybee et al. 1994: 78]; плюсквамперфект, таким образом, опережает в развитии своё соответствие в плане простых прошедших времен (и в португальском, и в турецком, и в чувашском перфективное прошедшее является свободно функционирующей грамматической формой). Другой вариант развития подобных систем мы рассмотрим в следующем разделе.

3.3.3.     Второй     диахронический     путь     развития     —     образование «неактуального прошедшего»

В своём обзоре плюсквамперфекта в языках мира Э. Даль [Dahl 1985: 147—149] упоминает о двух языках, которые имеют отличную от плюсквамперфекта категорию для выражения "past temporal frames": это нигеро-конголезский (группа ква) язык акан и ирокезский язык онейда. В этом последнем для выражения таксисного значения плюсквамперфекта используется перфективное прошедшее, а значения, связанные с неактуальным временным интервалом, передаются при помощи сочетания перфективного прошедшего с особым аддитивным показателем, который можно трактовать как показатель ретроспективного сдвига⁴⁶.

Нас более интересует ситуация в акан, в котором имеется плюсквамперфект, образованный от перфекта при помощи показателя ретроспективного сдвига -па, а также форма, не имеющая таксисного значения, которая образуется при помощи того же показателя от аориста («перфектива, который, как большинство перфективов, ограничен референцией к прошедшему времени» [Dahl 1985: 148]). Эта форма, которую можно назвать «неактуальным прошедшим»,   встречается   в   контекстах,   связанных   с  экспериенциальным

⁴⁶     Такую     трактовку,     предложенную     В. А. Плунгяном     [1998], поддерживает и сам Э. Даль (В. А. Плунгян, устное сообщение).

239

значением в прошедшем, а также в контекстах, характерных для аннулированного результата ('ты открывал окно?' [окно закрыто], 'кто построил этот дом?' [дом снесён]).

Ситуация в акан близка к той, которую мы видим в агульском языке, относящемся к той же группе дагестанских языков, что и лезгинский. В агульском языке имеется особая форма {ruXunaji 'был прочитан'), образованная от той же основы, что и результатив (ruXuna(j)a 'прочитан') и употребляющаяся в плюсквамперфектной функции:

zun naq' Xulas qajiguna, gi ?u k'ej lik'inaji

'Когда  я  пришёл  домой,   он   (уже)   написал  два  письма'   (перевод

предложения из [Dahl 1985]: TMAQ 139)

Форма же «неактуального прошедшего» (термин из [Мерданова, Майсак (рукопись)], например, ruXun-ij 'прочитал (когда-то)', образованная от основы перфекта, или «прошедшего перфективного» (ср. гиХипе 'прочитал') «используется для обозначения ситуации, принадлежащей «закрытому временному интервалу» в прошлом ... Прошедшее неактуальное описывает ситуацию, относящуюся к уже не актуальному для говорящего временному плану» [там же], например:

сас ?ulana zun maskawdis sunij [там же] 'Прошлым летом я ездил в Москву'

Это время используется в антирезультативных контекстах:

me saldat eXiramJi de?ui? k'inij. hal ge dttjil qajnaa.

'Солдат был убит на прошлой войне.  Теперь он воскрес'  (перевод

примера из [Squartini 1999])

но, в отличие от соответствующей лезгинской формы, не может выражать таксисных значений.

240

Похожая картина представлена и в другом языке лезгинской группы — удинском. Здесь, как мы уже говорили (Глава вторая, 2.4.1), имеются нечётко противопоставленные перфект (-е-) и претерит (-/-). Показатель ретроспективного сдвига -/- (в крупнейшем удинском диалекте, ниджском, чаще имеющий вид -j-; генетически он связан с показателем претерита) дополнительно присоединяется к обоим⁴⁷. Получившаяся форма (-/- -/- или -//-) не выступает в таксисной плюсквамперфектной функции, а служит именно для обозначения неактуального временного интервала в прошедшем:

me-tar               b-i-q'un-i                     apci     pexambar-g-oxol

близ-нар              делать-прш-Змн-РЕТРО   ложный пророк-мн-комит

so-t'-g-o                      baba-g-on [Лк 6:26]

УДАЛ-ОБЛ-МН-ГЕН               Отец-МН-ЭРГ

'Так поступали с лжепророками отцы их'

Кроме того, эта форма практически не отмечена в современных устных текстах; все примеры, представленные в неопубликованной грамматике В. Шульце — из перевода Евангелия, выполненного в конце XIX в. (что сближает ситуацию уже с чувашской и португальской).

Собственно плюсквамперфект, образующийся от перфекта, имеет таксисное значение, означая события, свершившиеся прежде основной нарративной цепи:

pasc'ag-en       kagsz-i              bos      cam-p-e-ne-j

царь-ЭРГ                 письмо-РОД      в                писать-вспом-ПЕРФ-ЗЕД-РЕТРО

'Царь написал (ранее) в письме...'

а кроме того, употребляется в контрфактических контекстах — это время выбирается по умолчанию при сочетании с гипотетической частицей gi-:

⁴⁷   Здесь   мы   используем   неопубликованные   материалы,   любезно предоставленные нам Т. А. Майсаком.

241

agana  zu        gahil    gi-z                      bak-e-i                         oxari-ne-i

если      я             молодой ГИП-1ЕД                быть-ПЕРФ-РЕТРО             легко-ЗЕД-ПРШ

'Если бы я был молод, это бы было [для меня] легко'

В ряде северных говоров русского языка, где, с одной стороны, развился новый результатив/перфект на -ши/-ша (ср. [Трубинский 1983]), а с другой стороны, сохраняется древнерусский плюсквамперфект типа был ходил, сосуществуют два плюсквамперфекта — синхронно соотносящихся с результативом/перфектом (типа был пришёдчи) и претеритом (был пришёл) соответственно. Собственно плюсквамперфектное значение сохраняет, как правило, только первая форма («результат действия актуален для какого-то момента (или периода) в прошлом», [Рыко 2002: 183—184]). Пример из говора торопецко-холмского региона⁴⁸:

А я думаю вот, это в войны я думаю, и немцы были уже тута пришочча, эга, и всё, тоже хотели узнать, как отгадать <.. .> («к тому времени, когда происходило загадывание-отгадывание загадок, немцы были уже пришочча», пример и комментарий — [там же: 184]).

Эта форма приобретает и антирезультативное значение ('отменённый результат'):

Во, какая оказия, аи, холодно-то, замёршша была, аи, лихонько моё, сынок, ой, либо поись захошь, я поставлю на этот, а хочешь? («еда замёрзла, потом оттаяла, но всё ещё холодная»; там же).

Вместе с тем форма «был- + -л-причастие» в указанном говоре ограничивается значениями 'неактуальная (хабитуальная) ситуация в прошедшем' и синонимична формам с частицей бывало:

Аи, рассказывали, старинные люди были гомонили, таперь-то нет ничова, а раньше все говорили [там же: 183].

⁴⁸ Мы заменяем фонетическую передачу на условно-орфографическую.

242

В последнем примере видно одинаковое значение плюсквамперфекта, образованного от претерита, и претерита с наречием раньше. Значение «неактуального прошедшего» имеет и плюсквамперфект, образованный от претерита, в других северных (архангельских и вологодских) говорах ([Пожарицкая 1991, 1996], см. также ниже, 3.4.3)

Похожее распределение двух плюсквамперфектных форм в белуджском языке (иранская группа, Пакистан) осложнено модальным развитием той из них, которая ограничивается семантикой «неактуального прошедшего». Здесь имеются плюсквамперфект, формально аналогичный европейскому типу (причастие прошедшего времени на -9g + неотделяемый вспомогательный

глагол   в   прошедшем   времени,   swtagatwn   'я   ушёл')   и   соответствующий

перфекту, который образуется при помощи презенса связки, совпадающего с лично-числовым окончанием претерита (swtagwn  'я ушёл')  [Barker, Mengal

1969: 333—334, 336]. Эта форма употребительна и в собственно плюсквамперфектных ('некоторое событие актуально в момент точки отсчёта'), и в антирезультативных контекстах («результаты или эффекты действия, выраженного Past Perfect, обычно ко времени последующего события в прошедшем прекращаются»): оба представлены в следующем примере:

may meman    aht-3g-3t-3nt,

наши гости         прийти-ПРЧ-быть.ПРШ-З.МН
bale     ma      bazara           swt-3g-3t-3n

но         мы        на.базар         уйти-ПРЧ-быть.ПРШ-1.МН

'К нам пришли (было) гости, но мы (уже) ушли на базар' [ibid.:336]

Вторая форма плюсквамперфекта соответствует «комплетиву», или «пунктуальному времени», означающему единичное завершённое событие в прошлом без результативности или актуальности в момент точки отсчёта [ibid.: 338 ff]. От перфекта и первого плюсквамперфекта они формально отличаются тем,  что  в  них  вместо  причастного  суффикса  -9g-  к  глагольной  основе

243

присоединяется основа связки в прошедшем времени -at- (комплетив swtdtwn, плюсквамперфект  комплетива  swtatatwri).   Оказывается,  что  эта  последняя

форма (образованная при помощи сочетания двух одинаковых показателей претеритной семантики, как плюсквамперфекты в корейском, дьола или адыгейском — см. выше, 3.2., или образованный от претерита плюсквамперфект в турецком — см. предыдущий пункт, 3.3.3) не демонстрирует ограничений, характерных для комплетива (который сочетается только с точечными, единичными событиями), и в то же время не употребляется в таксисных контекстах, а представляет собой далеко продвинутое по пути грамматикализации «неактуальное прошедшее», сочетающееся в том числе и с хабитуальными ситуациями, состояниями и т. п. [ibid. : 341]. Действительно, эта форма имеет два значения, характерных для семантической «зоны сверхпрошлого»: давнопрошедшее и модальное.

ai        drwst  kawm rokapti                  Synda swt-3t-3t-0

его        всё        племя   восточный         в.Синд идти-быть.ПРШ-быть.ПРШ-З.ЕД 'Всё его племя ушло в восточный Синд' (комментарий авторов: «Либо действие произошло давно, либо рассматривается как вероятное» [т. е. 'давно ушло'/'возможно, ушло'])

Таким образом, мы выявили прототипическую конфигурацию системы с несколькими плюсквамперфектами, соответствующими граммемам из ряда «результатив-перфект-перфективное прошедшее» и обнаружили два возможных пути диахронического развития: первый — в сторону уподобления двух плюсквамперфектов друг другу, что ведёт к ограничению функционирования одного из них, а именно образованного от «старой» формы, второй — в сторону расподобления, а именно противопоставлению плюсквамперфекта, образованного от «новой» формы, и неактуального прошедшего, которое выступает как претеритный коррелят «старой» формы.

244

3.4. Сверхсложные прошедшие времена и «регулярный» плюсквамперфект в одной системе

3.4.1. Сверхсложные формы как ретроспективизированные

В данном разделе мы рассмотрим синонимию плюсквамперфектов, образованных при помощи одной из «классических европейских» морфологических техник (сочетание показателей перфекта/результатива и прошедшего времени либо синтетический показатель), с одной стороны, и при помощи ретроспективного сдвига — добавления специального аддитивного показателя, привносящего семантику переноса в план прошедшего (а также значения из зоны «неактуального прошедшего», характерные для плюсквамперфекта вообще). В «чистом виде» такая ситуация представлена только в аустроазиатском языке сантали (подробнее см. 3.4.5), однако, на наш взгляд, подобный анализ должен быть предложен для европейских т. н. «сверхсложных» форм (их структурные аналоги из языков Балкан и Азии будут рассмотрены чуть ниже, п. 3.4.4); в данном разделе мы приведём аргументы в пользу такого анализа. Речь идёт об аналитических формах с двумя причастиями (полнозначного и вспомогательного глаголов), давно (начиная с классической работы [Foulet 1925]) привлекающих внимание исследователей — в основном германистов и романистов, типологический интерес к ним начинает проявляться только в последнее время в немецкоязычной лингвистике ([Litvinov, Radcenko 1998], [Levin-Steinmann 2004: 100ff], [Ammann in press]). Такие времена во французской грамматической традиции называются сверхсложными⁴⁹ (temps surcomposes). Распространение их засвидетельствовано

⁴⁹ В русскоязычной литературе, например, в [Челышева, Нарумов, Романова (ред.) 2001] термин surcomposes передаётся именно как сверхсложные; во всяком случае, очевидно, что русская лингвистическая терминология не знает такого разнобоя, который имеется в европейской (в [Holtus    1995]   перечисляется   8   французских   терминов,   7   немецких,   6

245

на значительной части романской территории⁵⁰, в большинстве славянских, а также в немецком, идиш и нидерландском языках; есть сверхсложные формы и в гегских говорах албанского [Hewson, Bubenik 1997: 110]. Сверхсложный плюсквамперфект развился также в баскском языке [Haase 1994: 282], степень романского влияния, учитывая то, что в Иберии подобные формы практически не засвидетельствованы, здесь неясна.

Формы обсуждаемого типа появляются (по крайней мере в Европе), как правило, в тех языках, где синтетический претерит утрачен (или на пути к утрате), а аналитические перфектные формы приобрели значение претерита (об этом переходе см. в Главе второй, 2.4.1). Формально они всегда могут быть проанализированы как сочетание формы претерита с аддитивным показателем, совпадающим с причастием вспомогательного глагола:

французский язык:

претерит j'ai lu - плюсквамперфект j'ai eu lu 'Я прочел', так называемое

«сверхсложное прошедшее» (passe surcompose); южные «диалекты» немецкого языка, включая швейцарско-немецкий «диалект» :

претерит er isch cho - плюсквамперфект er isch cho gsii 'Он пришёл', так

называемый Perfekt II (соотв. лит. нем. er ist gekommen - er ist gekommen

gewesen) [Squartini 1999: 60-61]

итальянских — и даже этот список, как мы впоследствии убедились, неполон). Мы следуем этому употреблению, калькирующему наиболее распространённый термин, — фр. formes surcomposees — принятый к тому же в работе Люсьена Фуле, до сих пор, на наш взгляд, непревзойдённой. Кроме того, мы употребляем термин «ретроспективизированный (перфект / прошедшее время / плюсквамперфект)», который, разумеется, гораздо шире: он относится и к языкам с совсем другой техникой образования ретроспективизирующего показателя (от акан до корейского).

⁵⁰ Кроме Иберии и южной Италии, где сохраняется синтетический аорист (а в португальском и плюсквамперфект).

246

идиш:

претерит ix hob geholfn - плюсквамперфект ix hob gehat geholfn 'Я помог'

[Чернин, Хакина 2000: 159] баскский:

претерит irakurtu dut - плюсквамперфект irakurtu izan dut 'Я написал'

[Lafitte 1979: 386] древнерусский:

претерит ходилъ (3 л.), есмь ходилъ (1 л.) - плюсквамперфект быль

ходилъ (3 л.), есмь быль ходилъ (1 л.) [Петрухин, Сичинава 2005]; польский:

претерит czytatem - плюсквамперфект czytatem Ъу\ 'я читал' [Молошная

1996:566] словацкий:

претерит doniesli - плюсквамперфект boli doniesli 'принесли' [там же] украинский:

претерит почав - плюсквамперфект почав буе 'начал было' [Chinkarouk

1998]

Стоит остановиться на морфологических особенностях способа образования этих форм в романских (южнофранцузские диалекты, ретороманский) и в германских (идиш) языках.

В то время как большинство глаголов во французском языке образует аналитические формы при помощи вспомогательного глагола avoir 'иметь', а меньшинство, как правило, непереходные глаголы-события - при помощи глагола etre 'быть', при образовании форм passe surcompose от этих последних, вместо ожидаемой (и действительно наличествующей в литературном языке) последовательности:

i'ai ete tombe 'Я упал' (при формах passe compose от глагола tomber - je suis tombé, от глагола être - j'ai été),

южнофранцузские говоры дают единообразный показатель-«инфикс» ретроспективного сдвига ей (причастие от глагола avoir), который вставляется между вспомогательным глаголом и причастием:

247